Дато лежал на спине, заложив руки под голову, и глядел в небо. Ему казалось удивительным, что он не может заснуть, — вроде бы не о чем и думать, а сна все равно нет…
Прокричали первые петухи. Из комнаты стариков послышалось бормотанье, скрипнула тахта. Это, наверное, бабушка встала и выглянула в окно.
— Светает? — шепотом спросил ее дед.
— Нет еще… Харипарии[23] пока не видать…
Снова раздался скрип. Старики замолчали.
Дато глядел в просветы между листьями. Сорвалась звезда и прокатилась по небу. Потом упала еще одна. Луна уже опустилась к горизонту. Какая-то звездочка неотступно следовала за ней. Петухи прокричали во второй раз. Пес снова проснулся и залаял. Ему ответили соседские собаки. По дороге проехал всадник, собаки полаяли на него и замолкли.
— Нет еще Харипарии? — послышалось из комнаты.
— Нет, нет, спи… Говорила тебе: не лежи на сырой земле!
— Да сухая она была!
Восток заалел, и на горизонте появилась большая, яркая звезда. Другие звезды, помельче, сразу потускнели. «Наверное, это и есть Харипария», — подумал Дато и стал не мигая смотреть на нее. Ему очень хотелось, чтобы она скорее поблекла и наступило наконец утро. Но звезда сияла все так же ярко и Дато злился.
Но вот и она потускнела.
Теперь уже совсем рассвело, и если кто и увидит Дато, то не бросит на него подозрительного взгляда и не будет приставать с расспросами. Пока родители встанут, он успеет умыться и принести из огорода зелень. Никто не застанет его врасплох, никто не посмеет спросить: «И что это тебе не спится? И о чем это ты думаешь?» Больше всего он сейчас боялся именно этого: как бы кто не догадался, о чем он думает…
На балкон, в одном белье, вышел отец, сонными глазами оглядел двор и, ничего не сказав сыну, пошел обратно. Дато обрадовался, что его не заметили, тихо выскользнул из постели и спустился во двор. Ополоснув лицо водой из-под крана, он вытерся рукавом и вышел за калитку. На улице не было ни души. Солнце только всходило. Соседка за изгородью доила корову и покрикивала на теленка.
Дато сбежал вниз по улице и вышел на дорогу.
И опять стал думать о той девочке…
Она приехала из города в июле. Родители ее отца во всем старались угодить единственной внучке. Бабушка ни на шаг от нее не отходила, не переставая восхищенно приговаривать: «Красавица ты наша… Поживешь у нас июль и август, немножко и сентября прихватишь, а там, дай бог, и виноград созреет. Самые первые гроздья твои будут! Поешь досыта, а потом мы тебя сами в город отвезем, и до следующего лета будем жить одной надеждой — снова увидать тебя, ненаглядная ты наша!»
Деревенские мальчишки, которым она сразу приглянулась, бегали за ней табуном, часами караулили возле ее двора. Стоило ей пойти за водой — и они тут как тут; держались они на расстоянии, но то и дело окликали ее по имени или выкрикивали какие-то бессмысленные слова.
Девочка словно не замечала их. Но и сидеть все время дома ей скоро надоело. Сперва она робко поглядывала на калитку, потом подолгу стояла у изгороди и смотрела на улицу, постепенно осмелела и однажды даже отправилась погулять в лес. Дед и бабка так перепугались, что просто-напросто заперли внучку в комнате. Однако теперь мальчишки целыми днями торчали возле изгороди, грозя развалить это шаткое сооружение.
Огорченные старики отправили в город письмо: приезжайте, мол, и заберите ее отсюда, боимся, что не убережем наше сокровище. Хоть мы и заперли ее, но вдруг не доглядим — тогда беды не миновать.
Долго ждали они ответа.
Наконец решили справиться у соседей: не едет ли кто в город, не возьмет ли с собой внучку?.. «Ну вас, — думали про себя соседи, — свяжешься с вами, а потом и сам не рад будешь», а вслух отвечали: «Кто сейчас в город поедет — вот-вот виноград созреет, у каждого дел невпроворот…»
Дато еще вечером узнал, что девочку собираются отправить в город, и потерял покой. Он сел возле ореха и стал неотступно думать о ней. Неожиданно ему пришла в голову мысль взглянуть на себя со стороны. Истоптанные ботинки, старые штаны с пузырями на коленях, разорванная рубаха — на кого он похож? Он вскочил и как сумасшедший бросился в дом. Отец с матерью ушли в бригаду, старики возились на огороде. Дато только этого и надо было. Он влетел в комнату и оделся во все новое. Посмотрел на себя в зеркало, но еще больше не понравился себе. Снова переоделся — надел поношенные, но чистые штаны и красную рубаху.
Старики даже не заметили, как он вышел со двора.
Прошелся несколько раз мимо дома девочки. Двор был пуст: ни деда, ни бабки, ни внучки. «Уехали, наверное», — подумал Дато и собрался было бежать, как вдруг окно открылось и выглянула она. И улыбнулась ему. Но тут же за ее спиной возникла старуха, и окно захлопнулось.
Дато еще долго ходил по дороге.
Наконец в доме началось какое-то движение — видимо, старики и девочка начали готовиться в дорогу. Запрягли осла в арбу, посадили девочку, погрузили вещи, уселись сами и тронулись в путь. До станции было далеко. Сначала нужно было проехать через всю деревню и на окраине, возле колхозного гумна, свернуть в сторону. Потом дорога шла под уклон, затем через большое поле, сосновый бор и сразу за ним упиралась в железнодорожную платформу.
Время приближалось к полудню. Дато пошел к роднику и, поплескав в лицо холодной водой, побежал по дороге. Вскоре он оказался в нижней части деревни. Вокруг никого не было. Только неподалеку, возле дерева, стоял чей-то ишак. В голове у Дато мелькнула мысль; а что, если сесть верхом и догнать их? Но он тут же передумал, хотя ему не раз приходилось ездить на ишаках. Да что там ездить, можно сказать, что все свое детство он провел на спине ишака: ездил ли он в лес за дровами или ягодами, доставлял ли домой воду или фрукты…
Но сегодня — другое дело! Сегодня он постеснялся бы сесть на ишака, хотя и сам толком не знал, что в этом постыдного или смешного. Он просто не мог ехать на таком невзрачном животном! Все что угодно, только бы не оказаться смешным в глазах этой девчонки! Он помчался дальше, к концу деревни. Там начиналось кукурузное поле, высокие стебли, освещенные ярким солнцем, тихо качались от легкого ветра. И посреди поля стоял белый конь! Дато засмеялся и побежал к нему. Этот белый высокий жеребец давно нравился ему. Но раньше — просто так, а сейчас он вдруг понял, что конь — настоящий красавец!
Дато погладил его по шее, провел рукой по крупу. Конь доверчиво повернул морду, и они зашагали вдвоем.
Солнце уже прошло зенит и клонилось к закату. Но жара не спадала, а, казалось, стала еще сильнее. Старик кизиловым прутом подгонял ишака, и арба, грохоча, катилась по пересохшей земле. Облако пыли клубилось за ними вслед, и издалека чудилось, будто по дороге движется огромный белый шар.
Арба уже катилась вдоль большого поля.
— Потише, дед, задохнемся мы… — голос старухи был едва слышен.
— Пошел, пошел! — покрикивал старик.
— Когда же кончится эта дорога?! — ныла девочка.
— Помолчи! — ворчала на нее старуха.
Облако пыли с грохотом двигалось вперед.
Неожиданно на вершине холма словно видение возник всадник на белом коне. Через минуту, нырнув в лощину, он исчез из виду, затем показался у подножия холма и стремглав понесся через поле, наперерез двуколке.
— Кого это нелегкая несет? — размышлял старик.
— Бригадир небось или ночной сторож Ника? — пробормотала старуха.
«Как бы не так!» — радостно подумала девочка.
Жарко печет солнце. Посреди недавно убранного поля тут и там раскинулись могучие дубы. Вода в придорожной канаве высохла, и на обнажившемся, в трещинах, дне, словно кусочки глиняной мозаики, лежат листья. Из придорожных кустов то и дело взлетают голуби и, покружив над арбой, садятся на поле. На дороге, точно две борозды, тянется след арбы. Солнце пылает, и горячее марево дрожит над полями.
А белый конь все ближе. Красная рубаха на груди у всадника распахнулась, и горячий ветер полощет ее как флаг. Выгоревшие штаны плотно обтянули ноги, и весь он, упрямый и горячий, чем-то похож на своего коня.
Старики молчали, понимая, что если уж парень решился их догнать, то избавиться от него будет нелегко, и продолжали ехать, делая вид, будто ничего не происходит. Дато это злило, но он сердился не столько на них, сколько на девочку и придумывал для нее самые обидные, самые злые слова, хотя ни за что на свете не осмелился бы произнести их вслух. Сам он тоже притворился, будто оказался здесь случайно по дороге в Алазани, куда он якобы скачет по своим делам…
Старики избегали смотреть в его сторону. Старуха бубнила слова проклятий, а старик думал: «Хоть бы ты поближе подъехал, стервец, я бы сумел достать тебя хворостиной, я бы тебе всыпал!» Девочка чуть-чуть улыбалась и ждала, что будет дальше. Но Дато и теперь не знал, как поступить: не знал этого он ни там, у родника, когда бросился как сумасшедший догонять девочку, ни когда садился на белого коня… Он понимал только одно: девочка уезжает и завтра он уже не увидит ее… От этой мысли у него внутри все дрожало, и он, ничего не соображая, погнался за ней…
Ишак и конь шагали рядом. Дато молчал, старики тоже не произносили ни слова. Неожиданно Дато перегнулся через седло и хлестнул ишака хворостиной. Потом дернул коня в сторону и захохотал. Старик рассвирепел. Девочка вздрогнула, но, услышав смех Дато, засмеялась сама. Дато победно гикнул, слегка притормозив, объехал арбу сзади, как ветер промчался мимо и, резко осадив коня, встал поперек дороги. Арба остановилась. Дато улыбался — озорно, вызывающе. Старики гневно смотрели на него. Целую минуту длилось напряженное ожидание, затем Дато отъехал в сторону и уступил дорогу. Старики вздохнули с облегчением и разом заговорили.
— А ну подойди поближе… Я тебе покажу, стервец! — грозился старик.
«Только б не подошел…» — со страхом думала девочка.
— Ирод ты! Креста на тебе нет! — возмущалась старуха.