бе гордо сидит сухой темноволосый, крепко сбитый крестьянин. Он не обращает внимания на ворчащую жену — в сердце у него неизъяснимая радость. Осень…
Перевод Д. Чкония.
СТАРИКИ
По деревне разнеслась весть о том, что Пело Шавишвили приказала долго жить. Как в любой деревне, в Гумбати смерть, да еще такой древней старухи, как Пело, не была таким уж ошеломляющим событием. Здесь слова — «все там будем!» настолько естественны и понятны, что-не вызывают никаких праздных размышлений. На похороны, как правило, приглашают. Собирается уйма народу, в первую очередь, разумеется, вся деревня. Наезжают родственники из других деревень и городов. Именно на похоронах встречаются давно не видевшиеся близкие, друзья и, само собой, не могут скрыть чувства радости, вызванного встречей. Они приветствуют друг друга, обнимаются, целуются, слышен их приглушенный (как бы не услыхала семья покойника) смех, а порой и шутки. Может показаться странным, но я нигде не слыхал столько шуток, как в Гумбати на похоронах.
За домом в больших котлах варятся хашлама и плов с мясом. Из большой бочки разливают вино по бутылям и кувшинам. С овцы, подвешенной за ноги к шелковице, обдирают шкуру. Соседки перебирают зелень. В марани режут рыбу и сыр. Во дворе толпится народ. А наверху, в большой комнате, в гробу лежит крохотная бабушка Пело. В руку ей вложена восковая свеча, у изголовья на табурете поставлена тарелка с пшенной кашей, а мерцающие свечи наполняют комнату каким-то печальным потусторонним светом.
У двери среди женщин, облаченных в траурные одежды, сидят старые зурначи, раздувая щеки и прикрывая глаза, играют, а медоле[27] поет печальным голосом:
Мы в этом мире гости,
Уйдем, а другие останутся!..
Когда заканчивается песня, единственная дочь бабушки Пело, пышная Элико, бьет себя рукой по щеке и начинает причитать, ей вторят невестки Пело. А бабушка Пело лежит спокойно, словно спит, ей-то теперь все равно. Свой долг она исполнила — вырастила четверых детей, выдала замуж дочку, женила сыновей, вынянчила внуков и правнуков и теперь с чистой совестью предстанет перед своим супругом «на том свете».
Беса и Миха хорошо помнят Пело в молодости, впрочем, чего только они не помнят, были свидетелями двух войн, на их глазах сменились три власти… Старики сидят на балконе и молча глядят во двор Шавишвили. Из-под их жестких войлочных шапок выбиваются белые-белые волосы, длинные, свисающие вниз усы тоже совершенно поседели, и на висках вздулись узелками синие жилки. Обоим в душу закрался страх. Они чувствуют холодное дыхание присевшей на забор Шавишвили смерти, но не подают виду и с деланным спокойствием взирают на собравшихся в том дворе людей и на прислоненную к дверной стойке крышку гроба.
Старики пробуют завязать беседу, пытаются говорить о чем-нибудь, не имеющем никакого отношения к смерти, но это не получается, и страх становится еще сильнее. Наконец Беса говорит:
— Вино из города привезли… — Миха какое-то время помалкивает, не подает голоса, а потом с сожалением качает головой и смотрит вдаль, на побитые грозой виноградники.
— Э-эх…
— До следующего урожая дотянем, а, Миха? — лукаво улыбается Беса.
Миха тихонько, по-стариковски смеется и смотрит приятелю в глаза.
— Уж не испугался ли ты?
Беса в молодости славился как отличный борец. И сейчас, глядя на него, нетрудно догадаться, что когда-то он обладал недюжинной силой. Беса даже в городском цирке боролся, да на тот заработок не прожить было… Кормили его лопата и мотыга, трудиться он умел, но на плечах была немалая семья, и жил он бедно.
Миха же был торговцем. Он с детства хромал на обе ноги и никак не мог приспособиться к крестьянской работе. Завел себе в деревне лавчонку, привозил из города разную мелочь: соль, сахар, мыло, керосин и торговал.
В свое время его даже раскулачили, сам Беса с товарищами принимал в этом участие. Можно было предположить, что они недолюбливают друг друга, но, как часто бывает на этом свете, какое-либо событие сближает совершенно чужих людей. Миху и Бесу сблизило горе. Оба они во время войны потеряли сыновей, двух орлов, да таких, что оба стоили целой деревни.
Вместе они горевали и так привыкли держаться рядом, так полюбили друг друга, что стали неразлучными, как дети.
Беса взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и натянуто улыбнулся.
— Испугался, как бы не так!..
— Испугался, испугался, — хихикнул Миха, — по глазам вижу, что испугался…
Дома никого не было. Малыши и те убежали во двор Шавишвили. Жены Бесы и Михи тоже были там — сидели среди женщин, одетых в черное. Солнце катилось к закату, но жара не спадала.
Старики сидели на балконе, оглядывали деревню, и каждый был погружен в свои думы. Они забыли все: и страх, и смерть, — их мысли обратились к сыновьям. Миха даже собрался еще раз перечитать потрепанное, пожелтевшее и расплывшееся от пролитых на него слез письмо, которое он всегда носил в кармане, но постеснялся Бесы. За деревней, над виноградниками, как изнуренные буйволы, привалились друг к другу холмы цвета медного купороса. На одном из холмов стоит церковь с облезшим куполом. К этой церкви примыкает деревенское кладбище. А высоко в чистом, синем небе парит серый коршун, описывая в воздухе широкие круги и сверху взирая на деревню, виноградники, холмы и кладбище.
Во дворе Шавишвили засуетился народ. Со второго этажа спустились женщины в черном. Беса, чуть приподнявшись, посмотрел туда из-под руки.
— Выносят, Миха!
Миха оперся на палку и, пыхтя, привстал, Беса подхватил его под руку. Медленно, с остановками спустились они по лестнице, пересекли двор, вышли на улицу и приблизились к забору Пело. Четыре парня сносили гроб вниз. Кто-то вытащил из дому табуретки и поставил их рядом. На табуретки поставили гроб с Пело. Зурначи заиграли траурную мелодию. Пело лежала посреди своего двора, на голове у нее было чихтикопи[28], и одета она была в грузинское платье. Губы у покойницы, по-старушечьи поджаты, и отсюда, из-за забора, казалось, что она насмешливо улыбается.
— Эх ты, несчастная! — покачал головой Миха.
— Бедняжка, такой нарядной предстанешь перед своим мужем! — вздохнул Беса.
Но ни один из них не сказал вслух того, что таил про себя, ни один не проговорился — передай поклон моему сыну, скажи, скоро и я приду к нему.
Музыка смолкла, дочка и невестки еще раз оплакали покойницу, потом мужчины подняли гроб и понесли со двора; следом, опустив головы, двинулись родственники. Старики безмолвно смотрели на процессию, у них слегка дрожали руки, в глазах блестели слезы.
Все прошли, и дорога опустела. Нависла густая тишина. По другую сторону дороги, в кустарниковой изгороди, зачирикала пичужка. Подал голос ручеек, зажурчал, перекатывая нежные искрящиеся струи через гладкие, покрытые мхом валуны. Будто бы только теперь очнулась природа — откуда-то подул прохладный ветерок. И вдруг старики вздрогнули. Вздрогнули от раздавшегося поблизости детского смеха — со двора Пело выскочил маленький мальчик, он смеялся, хоть и сдерживался изо всех сил, за ним гналась молодая женщина, наверное, мать. Замолчи, говорила она, замолчи, негодник, стыдно! А мальчик бежал по дороге, бежал что есть мочи — как бы мать не догнала и не отодрала его, он сдерживался изо всех сил и все же звонко смеялся, смеялся, смеялся…
Перевод Д. Чкония.
АВТАНДИЛ ЧХИКВИШВИЛИ
СНЕГ
Прислонясь к дверному косяку, он стоял в накинутом на плечи ватнике, наблюдая за мужчиной, готовым тронуться в путь. На дворе было темно, холодно, от мокрого снега несло пронизывающей сыростью. Подтянув подпруги, мужчина оглянулся:
— Бог даст, все здесь в порядке будет, а я утром сдам на склад сыр и к полудню вернусь.
— Да ладно тебе, все будет в порядке, как же иначе, — сказал стоявший в дверях подросток. — Сам знаешь, как оно бывает с беременной бабой? — и покраснел от того, как легко и просто произнес эти слова, будто бывалый отец семейства. С облегчением отвернувшись в темноту, скрывшую его смущение, он почесал левой рукой затылок и добавил:
— Мальчишка будет, обязательно.
— Да благословит тебя господь! — воскликнул стоящий у телеги мужчина. — Кто знает, братец, кроме добра я ничего не делал, за что всевышнему гневаться на меня?
Парень опять улыбнулся: вот, мол, заладил про бога, и сунул в карманы брюк озябшие руки.
— А как же, — весело подбодрил он уходящего, — где это видано, чтоб правда да с голоду пухла?
— Ну, я двинулся, а ты, мужчина, сам тут разберешься!
— О чем речь! — парень аж зарделся от гордости, что его назвали мужчиной, густой бас старшего теплом разлился в душе: «Мужчина, сам разберешься!»
— Утром подкинь силоса! — медлил уходящий. — Или сена, а я ворочусь, сам ту скирду разметаю.
— Да брось ты, человек! — парень невольно перешел на бас — Что я сам не могу сена натаскать? Не в том дело, надо бы уже ту кукурузную солому использовать.
Мужчина потрогал полную сыром бочку на телеге.
— Коров я вечером подою, — добавил он.
— Не беспокойся, — опять пробасил парень, — я их с утра подою, езжай, не то опоздаешь.
— Да уж, пора! — Мужчина стал понукать лошадь: — Ачу!
— Добрых тебе вестей! — крикнул ему вслед парень.
Снова прислонившись к косяку, он стоял, глядя на уходящего в темноту мужчину; внезапно странное, подобное этой темноте, гнетущее чувство охватило его. Он еле сдержался; чтоб не окликнуть мужчину, не вернуть его назад. «Будет тебе, братец!» — подбодрил он сам себя, и, отводя взгляд от густой мглы, повернулся и прикрыл за собой дверь. В хлеву слабо мерцали засиженные мухами лампочки, но парню этот свет показался ярким и сильным, и он с надеждой посматривал на потолок. Все же смутное, похожее на страх, чувство не покидало его.