— Море, — сказала Ивлита.
Умиротворяющей голубизной ворвалось оно в растревоженное сознание Кобы и успокоило его.
— Твое море, — спокойно произнес он.
Она молча кивнула.
— Вечером искупаемся.
Ивлита окинула его тревожным взглядом, и по тому, как резко, чтобы не выдать себя, она вновь обернулась к окну, Коба понял, что его непроизвольно домашний, откровенно смелый тон окончательно сломил ее. Одной-единственной, необходимой и непроизвольно верной интонацией убрал он последнюю преграду, перешагнуть через которую не решался так долго, и обнадеживающе и с пониманием сжал ее пальцы.
Внезапное волнение Ивлиты током пробежало по его телу и печальной радостью поведало о ее непреложной, роковой покорности.
Машина свернула с автострады, объехала цветочную клумбу и остановилась на вымощенной разноцветным сланцем площади.
— Вот вам и ресторан, — сказал шофер.
Коба вышел из машины и придержал открытую дверь. Ивлита ловко поставила на плиты свои длинные, сильные ноги и, высунувшись наполовину из машины, несколько задержалась, будто желая навсегда запечатлеть в его памяти мягкую, зачаровывающую складку платья, изящную, точеную руку на дверце машины, показавшуюся в глубоком вырезе, отливающую неземной белизной и чистотой бретельку, так гармонирующую со всем ее обликом, свободно покоящуюся на ее несколько округленном, но все еще по-девичьи подвижном плече с едва заметными впадинками на ключице, плавную линию гибкой спины. Казалось, она изучила самую выигрышную позу своего совершенного тела и вдруг, подобно сорвавшейся пружине, выскочила из машины и прижалась к Кобе. Этот внутренний, дикарский, то ли от длительного путешествия, то ли от удивительно притягательной силы внезапно открывшегося взору бескрайнего простора порыв потерявшего равновесие тела гулко отдался в нем боязливой дрожью, и, чтобы скрыть охвативший его страх, он обнял ее за талию и нежно притянул к себе, но она всего лишь сочувственно улыбнулась, надула губы и с откровенным кокетством отвела заупрямившуюся руку мужчины. И во всех ее действиях, и в замедленных движениях при выходе из машины, и в этом последнем жесте Коба отчетливо почувствовал ее внезапное преображение — с какой-то самоотверженной отвагой смирялась она с судьбой, отметая от себя любые сомнения и подозрения, способные помешать исполнению ее решения, с безоглядной смелостью будила усмиренные нравственным долгом страсти и, обнаженная, входила в непривычное царство предрешенного будущего, пытаясь своим внезапным и насильственным преображением убежать от самой себя, с удивлением наблюдавшей за каждым своим шагом и пытавшейся натянуть, словно маску, этот надуманный, внезапно обретенный облик, и спасти тем самым от падения и позора самое дорогое, самое заветное.
Оказывается, не та неугомонная девочка, которую он знал двадцать лет назад, манила его, она осталась там, в мире непостижимых страстей двенадцатилетнего мальчика, теперь же перед Кобой предстала завораживающая тайной тех двадцати лет женщина, и именно эти двадцать лет, ее неведомая, раздражающая своей таинственностью жизнь обостряли его страсть, и, чтобы испытать хотя бы минутную близость к этой тайне, он должен был возвратиться в прошлое, и не в детство, а всего лишь на несколько лет назад. Но был ли он способен на это? Как все-таки поздно они встретились! Коба с сожалением понимал, что он бессмысленно и безнадежно растранжирил главное сокровище, которое он должен был сейчас ей передать, что в каких-то мелких страстях повседневности исчезла сила, которую он мог противопоставить ее таинственному богатству и которой он мог заполнить это неловкое молчание, эту тяжелую, изборожденную ужасными подозрениями, невыносимую тишину (но где же все-таки сидели они тогда, в похожем на этот, небольшом ресторанчике, когда внутри было приятно и тепло, а на улице шел дождь, и сквозь стеклянные стены почти физически ощущались его монотонный шум, клейкое шуршание покрышек по мокрому асфальту, мерцающий свет влажных неоновых реклам, нечеткие тени редких прохожих, и кто же сидел тогда напротив него, так же, как сидит сейчас эта женщина, когда он курил одну сигарету за другой и тихо, отрывочно, с блаженным ощущением собственного величия говорил о жизни и с любовью смотрел на невзрачную девушку, с нарочитым страхом и несколько притворной искренностью взирающую на него, и сколько же с тех пор утекло воды?).
— Любишь свою профессию?
— Люблю, — сказала женщина. — Уйдем отсюда, душно!
У Кобы отлегло от сердца. Он расплатился, взял оставленный в пустом гардеробе чемодан и нагнал на лестнице уже вышедшую из здания женщину.
— Замучил тебя этот чемодан, — сказала она. — Слава богу, хоть не тяжелый.
Коба решил, что, вспомнив о чемодане, она заговорит об отходе поезда, но Ивлита, точно оправдывая будущее, с двусмысленным кокетством сказала: «Боже, как же я опьянела!» — И в подтверждение своих слов поднесла к глазам левую руку и посмотрела сквозь растопыренные пальцы: «Как колышется море!..» — Коба понимал, что Ивлита, конечно, преувеличивала, ведь выпила она не больше двух бокалов, но все-таки в ней чувствовалась особое, легкое возбуждение непривычной к вину женщины, после которого обычно остается чувство неловкости и горькой депрессии.
Они брели по шпалам в надежде найти у обрыва, поросшего кустарником, ведущую к берегу тропинку. Ивлита шла, словно подзадоривая Кобу каждым движением своего прекрасного тела, но именно сейчас, когда так необходимо было ему быть смелым, — Коба всем существом своим чувствовал это — обычный поцелуй, прикосновение руки и даже самое незначительное слово, способное выразить его чувства, требовали от него только правды, и им овладела странная нерешительность, ибо он был убежден в том, что она не уедет сегодня ночью, но ни один из них не промолвил на этот счет ни единого слова, и оба, казалось, были заняты ожиданием поезда.
Тем временем они подошли к желтому каменному дому, по обе стороны которого на выложенных блестящими плитками площадках стояли, подобно дворцовой страже, огромные, похожие на амфоры, урны, и эти атрибуты былой помпезности и дворцовой роскоши в таком и без того идиллически сказочном месте, казалось, заряжали ожиданием какой-то старинной театральной драмы. По обе стороны открытого, пустынного вестибюля виднелись две малюсенькие комнатки, и в приоткрытой, светло-зеленой двери правой разглядел Коба старинную железную кровать, покрытую истрепанным, выцветшим покрывалом, пышную белоснежную подушку в ее изголовье, а над окошечком левой, закрытой двери, висела квадратная табличка, на которой неожиданно знакомыми, встречающимися на каждой железнодорожной станции стандартными буквами было написано «касса». И неестественно, будто притаившаяся в темноте птица заговорила вдруг человеческим голосом, прозвучало это слово в своем волшебном окружении. Коба тотчас посмотрел наверх и увидел на отсыревшем, покрытом темными пятнами фасаде дома строгие, выведенные угловатыми буквами слова: «Ботанический сад».
Ивлита каким-то шестым чувством поняла причину внезапной растерянности Кобы, сочувственно улыбнулась и, как бы между прочим, спросила:
— Не узнать ли нам, когда отходит поезд?
Коба подошел к кассе. В окошечке показалась по-домашнему повязанная платком женщина.
— Здравствуйте, — поздоровался Коба.
Кассирша громко и радушно, как гостеприимная хозяйка, ответила на его приветствие.
— Скажите, пожалуйста, останавливается здесь поезд? — спросил Коба.
— Ну конечно!.. — почему-то рассердилась она.
Коба вопросительно взглянул на Ивлиту. Та повела плечами и, чтобы скрыть неловкость, повернулась к нему спиной.
— А эта комната ваша? — спросил Коба кассиршу.
— Моя, — с ударением на «я» ответила женщина, косо посмотрев на прогуливающуюся неподалеку Ивлиту.
— Мы оставим там чемодан, если можно.
— Оставляй, — сухо ответила кассирша, ожидавшая, как видно, чего-то другого.
Они спустились к берегу. Безбрежное море ровно дышало в своем огромном алькове, и казалось, что синий мрак его глубин, испаряясь, сливается с неостывшим пока еще небосводом — все выше и выше поднимались рожденные на поверхности воды сумерки и, подобно тому, как темнеет в зале в момент волнующего ожидания театрального действа, незаметно погасал день. И только на линии горизонта лежала еще разделяющая море и небо тусклая полоса света, но и она постепенно темнела, сужалась, словно закрывалась огромная раковина и вот-вот, щелкнув, сомкнется вовсе. Коба с нескрываемым волнением оглядывал безлюдный берег, обрастающий постепенно непроходимыми стенами темноты, неуловимо уменьшающийся и в конце концов стиснутый черными силуэтами огромных валунов.
— Я искупаюсь, — сказал Коба и расстегнул пуговицы на сорочке. Ивлита скинула туфли, села на теплый еще песок, обхватила руками ноги и уперлась подбородком в колени.
— Ты не окунешься?
— Нет, — коротко ответила она, — я не взяла купальник.
— Ну и что? Кто на тебя смотрит? — с обезоруживающей искренностью сказал он и при мысли о том, как она могла расценить эти слова, внезапно вздрогнул.
Коба разделся и медленно вошел в воду. Он не ожидал, что она окажется такой теплой, зафыркал от удовольствия и тут же услышал у себя за спиной какой-то причудливый, капризный смех, и не смех даже, а резкий, короткий, обрывистый звон брошенной на камушки цепочки — он уже слышал его когда-то давным-давно… Но где… В шумной ли ватаге бредущих по темному деревенскому проселку ребятишек, в пляске ли фонарного луча по покосившимся заборам и лужам на ухабистых дорогах, в кромешной ли тьме заваленного пустыми корзинами из-под чая кузова, или тут же, совсем рядом, у разгоряченного лица мальчика, в головокружительном запахе промокшего от дождя платья, или где же еще? И между лопатками застряло у него ядовитое жало звонкого смеха, пронизывающим до мозга костей сомнением прокралось в тело, и с шумом ринулся Коба в воду и долго, пока хватало воздуха в легких, плыл в тяжелом, плотном спокойствии подводного мира, боясь выплыть на поверхность и вновь услышать этот смех, и наконец, когда, задыхаясь, вынырнул он и оглянулся, то глазам его, горящим от соленой воды, предстало зрелище, при виде которого чуть не разорвалось от волнения сердце — нечеткий, струящийся в мерцающем неоновом свете силуэт медленно входил в воду и наконец скрылся в сговоренной темноте моря и неба. Потом Коба почувствовал на плече прикосновение теплой женской руки, а мягкий пульс волн, поднятых трепещущим в воде телом, тотчас отозвался в его сердце, женщина перевернулась на спину, он дотянулся до нее, обнял за талию, их ноги переплелись, и всем существом своим ощутил он прикосновение мокрых волос и мягкой груди. Потом они долго плыли, но стоило им только чуть-чуть прикоснуться друг к другу, как они тотчас, молча, задыхаясь, отстранялись, боясь, казалось, передаваемой водой, пристыженной непостижимо чистыми первыми детскими чувствами страсти, и, наконец, поплыли к берегу, с трудом волоча ноги, вышли из воды и, взявшись за руки, полные нетерпения, устремились куда-то, будто от кого-то или от чего-то убегая, но, пробежав несколько шагов, повалились на теплый средь возвышающихся по обе стороны черных валунов песок и застыли в удушливом ожидании. От близости и покорности столь желанного в мечтах тела Кобой овладело единственное, лишающее рассудка желание, нерешительно протянул он руку, дотронулся до ее прохладного плеча, прикоснулся губами к локтю и услышал ее спокойный, пронизанный высочайшей благодарностью голос, и когда он вдруг понял смысл ее слов, ему показалось, что кровь леденеет в жилах, он в недоумении отстранился от нее и с трудом выговорил: