— Приди и помилуй его! Приди и помилуй.
Но не является спаситель.
Медлит…
Удивительные я вижу сны по ночам: то поднимаюсь в воздух и летаю, то спускаюсь в самые недра и слушаю, как бьется сердце земли.
Земля дышит подобно человеку. Вдохнет раз — и потом когда медленно, когда быстро выдохнет обратно.
Мне начинает казаться, что я улавливаю ее дыхание.
Бывает, что в полетах во сне меня относит в сторону, и я гляжу на землю издали.
Со стороны облик ее иной:
Она живая!
Реки — ее кровеносные вены.
Моря и океаны — легкие.
Дыхание ее — леса.
Душа ее — воздух.
Она и Адам и Ева в лике едином.
Издали хорошо видно, как все сущее является из земли и в землю же возвращается…
Вот бы заглянуть вам в мои сны и увидеть, какая она, земля.
Небо?
Я верю в небо, поскольку верю в землю. И, быть может, как каждый из нас есть частица земли, так и земля есть частица неба.
Вас, наверное, заботит мое здоровье. Сегодня на моих ветках до того сладостно распевал дрозд, что боли в сердце сами собой позабылись. В здешнем лесу нет, кроме меня, другой ели. Мне полюбилась одна полянка на высокой горе, все тянет подольше постоять на ней. Отсюда ущелье наше щедро открывается взору. По ночам мне чудится, будто корни мои уходят в землю.
Я скучаю по вас.
Обнимаю.
На письме значился адрес:
«66793
Боржоми
Бросить это письмо в еловом лесу».
Ближе к зиме сердце Бери все больше давало знать о себе.
В один из вечеров он почувствовал, как еловые корни проросли ниже коленей.
Тяжело ныло сердце.
Вышел в лунную ночь из дому, взял лопату из хлева и пошел вверх, в гору.
Стояла поздняя осень.
Деревья в лесу, словно в мольбе, простирали голые ветки к небу.
Миновал шалаш лесничего.
К полуночи добрел до своего излюбленного места.
Выкопал глубокую яму и, встав в нее, этой же землей засыпал себя по пояс.
Выпрямился, замер.
Последнее, что почувствовал Бери, это то, как два тела, сливаясь воедино, претворились в неразрывное однородное целое, тотчас вцепившееся тонкими корнями в землю.
Первое, что почувствовала ель, был восход солнца над землей.
Перевод А. Абуашвили.
ПИСЬМА ОТ РЫБЫ
— Ни начала нет у души, ни конца, — бросил мне на ходу Гамихарда и пошел дальше.
За день, до этого я спрашивал у него насчет существования души, но тогда он ничего не ответил. Только плечами пожал, не знаю, мол. А позавчера так и сказал слово в слово: ни начала, говорит, нет у души, ни конца. Я и спросить-то его ни о чем не спросил: на покос торопился человек. От спешки он даже сумку с едой забыл захватить из дому, младшая из дочерей нагнала потом его по дороге.
Время было раннее, еще и не рассвело как следует. В начале проулка возник бригадир и зашумел на него:
— Гамихарда, куда это ты, а?
— На покос.
— Никакого покоса, слыхал? Ступай на стрижку овец!
— А кто мне сено скосит? Сам знаешь, один я в доме работник.
— Давай без разговоров, Гамихарда, — сказал бригадир тоном уверенного в себе человека и направился ко мне.
Гамихарда повернулся и, нет чтобы идти на стрижку, продолжил свой путь к покосам.
— Гамихарда! — гаркнул бригадир. — Куда же ты, а?
— Косить, — не убавляя шагу, отозвался со склона Гамихарда.
— Дождешься ты у меня, Гамихарда, — пригрозил бригадир и обернулся ко мне: — Незачем тебе сегодня ходить на ферму, слыхал?
— А что?
— Ничего, народ от работы отвлекаешь, чего-то там спрашиваешь, записываешь.
Два дня кряду я заглядывал на ферму и спрашивал мужчин, стригущих овец, что они думают о существовании души. Когда я заговорил об этом с Гамихардой, он ничего не сказал мне в ответ.
Бесхитростный человек Гамихарда. Случается, что односельчане называют его убогим, но это оттого, наверно, что в бедности живет Гамихарда, честным трудом кормится, жену с ребятишками мал мала меньше один содержит. Вот увидел я его в то утро, и сердце дрогнуло от жалости к нему, то ли потому, что он даже поесть не захватил с собой на покосы, то ли от этой бегущей ему вдогонку маленькой девочки… Бог его знает, отчего. Не знаю… Не ведаю… Движется Гамихарда вверх по склону и шагает как-то по-особенному, словно тело его чужеродно этой земле и он робеет ступать по ней ногой.
— Уже вчера ругался председатель, — продолжал начатый разговор бригадир.
— Как ты думаешь, куда девается душа? — спросил я.
— Я ничего не думаю, — ответил он и вдруг повернулся уходить.
— Душа умирает?
— Что за душа, какая еще душа, чего это ты дурью мучаешься?
— А та, что в теле у человека живет.
— Ничего в теле у человека не живет, — сказал он, — рождаемся и умираем, только и всего.
— Только и всего?
— Не до разговоров мне сейчас, чтоб я больше не видел тебя на ферме, слыхал? — сказал он и глянул вслед поднимающемуся в гору Гамихарде.
— Запомнит он у меня сегодняшний день!
— Что он тебе дался?
— А то, что увиливает от стрижки.
— Так работать же пошел человек.
— Какая там работа?
— Известно какая: косить, ворошить, стога метать.
— Это мы завтра увидим, — сказал он и направился к центру деревни.
Вчера был воскресный день. С самого утра работал Гамихарда; он волоком стаскивал стога с горы вниз, на лужок. Жена и дети помогали ему.
Стояла жара. Земля пылила от сухого сена и грязью оседала на потные тела ребятишек. Ближе к вечеру, закончив дела, семья устроилась у родничка поесть.
На шоссе показалось несколько грузовых машин; они свернули с дороги и притормозили вблизи стогов.
— Здесь все, что ты заготовил? — спросил бригадир у Гамихарды, поднявшегося ему навстречу с сухой корочкой хлеба в руках.
— Да, все.
— Больше нет?
— Нет.
— Сколько стогов?
— Тридцать.
— Двадцать пять мы забираем.
— Почему двадцать пять, мне пятнадцать назначено сдавать?
— Правильно, было пятнадцать, но раз ты не вышел на стрижку, назначили двадцать пять.
— Как могли так назначить — с пяти стогов я и одной коровы не прокормлю. Что с детьми-то будет?
— Как говорю, так и сделаем, — сказал бригадир и велел подогнать машины вплотную к стогам. Погрузив сено в кузов, бригадир с рабочими расселись по кабинам. Гамихарда как-то судорожно топтался на месте, то на детей смотрел, то на груженые машины, и трясся всем телом.
— Поехали, — сказал бригадир.
Грузовики тяжело тронулись.
Гамихарда какое-то время стоял охваченный нервным ознобом, потом безмолвно вытащил из кармана коробок, присел на корточки под одним из оставшихся стогов, чиркнул спичкой.
— Что ты надумал? — вцепилась в него жена.
— Отстань от меня! — Гамихарда оттолкнул женщину и бросил горящую спичку сначала в один стог, потом в другой…
— Все лето спину гнул, и теперь в огонь?! — снова кинулась к нему жена. Женщина сдернула платок с головы и стала сбивать им пламя, но было уже поздно. Пересушенное сено вспыхнуло мгновенно, и желтые языки пламени уже полыхали над каждым из пяти стогов.
Жена Гамихарды стояла простоволосая и плакала. Дети, крепко вцепившись в подол ее платья, все вместе жались у ее ног. Гамихарда стоял и смотрел на огонь. Потом он повел взглядом в сторону выруливающих на шоссе грузовиков и, сорвавшись с места, помчался сломя голову вниз по склону.
Он несся изо всех сил к Арагви. Следом спешила его жена, за женой дети, за детьми — вся деревня. Мы думали — решил Гамихарда утопиться.
К тому моменту, когда мы прибежали к реке, Гамихарда уже успел скинуть с себя одежду, бросил ее на берегу и полез в воду в чем мать родила. Дойдя до середины реки, он нашел омут и погрузился в него по самую шею. Одна только голова торчала над водой.
Отвернувшись от нас, Гамихарда смотрел куда-то в небо; народ уселся на берегу и стал ждать, когда Гамихарда выйдет из воды. Но Гамихарда выходить не собирался.
— Пошли отсюда, похоже, он стесняется нас, — сказал кто-то из стариков и увел с собой людей.
Одна жена Гамихарды и дети остались у реки. Я присел в отдалении на камень.
— Не надумал выходить-то? — окликнула его жена.
Гамихарда не отозвался. Немного погодя жена принялась упрашивать его выйти на берег. Гамихарда и бровью не повел. Ребятишки заголосили все разом.
До самого заката сидел Гамихарда в воде не шелохнувшись. С заходом солнца вся деревня снова сбежалась к реке. Народ увещевал, звал Гамихарду выйти из воды, пугал, что простудится на ночь глядя и чего доброго умрет. А Гамихарде хоть бы что, словно уши ему заложило, он даже не взглянул на людей.
Жена и дети Гамихарды обливались слезами. Последним пришел к Арагви председатель колхоза.
— Бездельник, давай-ка скорее на берег! — скомандовал он.
Гамихарда не стал слушать и председателя.
— Да что с ним переговоры вести, сейчас мы его сами вытащим, — сказал бригадир, ступая в воду. Несколько мужчин последовало за ним.
Увидя это, Гамихарда отдался течению и, проплыв вниз по реке, остановился прямо над самой кручей водопада. Еще один шаг — и пришел бы конец человеку. Мужчины с бригадиром все еще продвигались к нему, но, когда Гамихарда качнулся корпусом в сторону водопада, остановились в испуге: чего доброго кинется вниз головой! — и вышли на берег.
Смеркалось. Народ мало-помалу стал расходиться по домам.
— Надоест, и сам выйдет, — сказал Габриэл.
— Пошли, пошли, как стемнеет, самого на берег потянет, при людях ему неудобно выходить, — сказал председатель, увлекая за собой жену и детей Гамихарды.
Ночная мгла легла так густо, что казалось, исчезло все с лица земли. Один только голос реки отдаленным эхом долетал до деревни.
На рассвете народ вновь собрался на берегу. Гамихарда стоял, наполовину высунувшись из воды, и дрожал. Как только он увидел людей, снова окунулся всем телом в воды Арагви.