лись, да и как может быть иначе, когда рядом гибнут твои товарищи, и ты, в свою очередь, мстишь за их безвременную гибель, воздавая обидчикам высшей мерой наказания. Древний закон выживания диктовал им правила поведения — око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь. Заповеди «не убей» и «не укради», произнесенные две тысячи лет назад в далекой Иудее, на одной шестой суши на какое-то время потеряли свою актуальность — а зря. Криминальные войны никогда не проходят бесследно. Многие, многие их участники легли под гранитные плиты с помпезными мраморными памятниками, которые, при всей своей красоте, все равно не заменят родным и близким потерянных родственников и друзей. Другие же, как Владимир Бессонов по прозвищу Бес, оказались в тюрьме, которая, очень может быть, таким болезненным способом уберегла их от гораздо более печальной развязки.
— О чем задумался, наверное, опять о бабах? — мысли Егора, полностью ушедшего в себя, прервал ехидный голос Беса, уже вернувшегося обратно.
— Да так, — махнул рукой Егор — о жизни, обо всем понемногу.
— Знаешь, кто это был? — Бес кивнул в сторону седовласого, удалявшегося от них вместе со своей свитой.
— Лях?
— Он самый! — Бес поднял большой палец. — Вот такой вот человечище. Настоящий кремень. Ты, наверное, уже слышал, как он зашел в зону?
— Да так, краем уха.
— Так вот, я тебе сейчас расскажу, как на самом деле все было. Когда Лях сюда заехал, блатные на зоне быстро просекли, что он бывший мент, здесь такие вещи быстро узнаются. Смотрящим на зоне был тогда вор-законник Мазай. Ляха дернули на блаткомитет. Той ночью в актовом зале собралось несколько авторитетных «синих», кое-кто из «спортсменов» для представительства, и парочка «торпед», взятых Мазаем для устрашения. Ляха хотели туда привести, типа как под конвоем, но он сразу просек эту фишку и отослал провожатых, веско сказав им, что знает куда идти и придет сам. Это, братуха, очень важный момент — одно дело, когда тебя ведут, и совсем другое, если ты сам идешь на стрелку. Когда он пришел, Мазай, не затягивая дело, сразу кинул Ляху предъяву, что тот раньше работал в милиции и типа за это с него следует спросить как с гада. Лях тогда стоял перед ними, слушал и молча улыбался, глядя Мазаю прямо в глаза. Потом он тихо спросил у смотрящего:
— А кто ты такой, чтобы мне тут предъявлять и судить меня?
Мазай кивнул головой, словно признавая справедливость вопроса, обвел тяжелым взглядом всех собравшихся и, усмехнувшись, гордо ответил:
— Я вор.
— Но ты же не бог, только богу дано судить нас за наши дела, — тут же отрицательно покачал головой Лях.
— Бог будет судить нас на небе, а здесь тебе придется ответить по нашим законам.
— Всем нам когда-то придется за что-то ответить, — кивнул Лях и независимо добавил: — если у тебя все, то я, пожалуй, пойду.
Он развернулся к выходу, и тогда двое здоровеных амбалов, по знаку Мазая, попытались заступить ему дорогу. Лях два раза ударил и оба легли на пол.
— Чем больше шкаф, тем громче падает, — одобрительно хохотнул один из присутствовавших в зале спортсменов и подошел к Ляху, настороженно ожидавшему продолжения: — Пожалуй, братуха, я подпишусь за тебя в этом базаре.
— Это же мент! — чуть не поперхнувшись, возмущенно выкрикнул Батон, не перестававший работать мощными челюстями даже в такой напряжённый момент.
— Это раньше он был ментом, а потом примкнул к братве и проявил себя в делах достаточно, чтобы все прошлые вопросы с него снялись. Мне за него знающие люди говорили, а я им верю, — веско возразил спортсмен.
Еще несколько спортсменов подошли вслед за первым, и все выжидающе уставились на Мазая, нервно кусавшего губы при виде такого демонстративного демарша. Спортсменов он никогда ни в грош не ставил и позвал сюда, можно сказать из милости, чтобы молодняк вникал и постепенно приобщался к правильным воровским идеям. А они, падлы неблагодарные, видишь как зубы показали. Ну ничего, он эту обросшую мускулами шелупонь безмозглую быстро на место поставит, да так, что они надолго его запомнят.
— За мусора подписываетесь? — прошипел откуда то сбоку Киря. — Смотрите, пацаны, как бы вам потом не пожалеть об этом.
— А ты что, угрожаешь? — поинтересовался парень, первым оказавший поддержку Ляху.
— Предупреждаю, — сказал, словно выплюнул, Киря.
— А… ну тогда душевно тебе, братуха, за твою заботу, а мы, пожалуй, тоже пойдем…
Егор задумчиво слушал рассказ Беса, а потом как бы невзначай спросил:
— Тогда, в актовом зале, первым к Ляху подошел ты?
— А как ты догадался? — расплылся в довольной улыбке Бес.
— Да так, интуиция шепнула.
— Точно, первым тогда поддержал его я, а потом и остальные пацаны подтянулись.
— А почему ты поддержал Ляха? — спросил Егор. — Нет, если не хочешь, можешь не говорить.
— Спрашиваешь, зачем? — Бес на секунду задумался. — У меня уже до этого уже был серьезный разговор с Ляхом. У нас с ним были общие знакомые еще по воле, вот он и передал мне от них привет. Мы с ним нашли общий язык, и у нас появились общие темы. Я тогда поставил на него, и можно с уверенностью сказать, что не прогадал. Кроме меня, Лях тогда успел пообщаться еще с несколькими нормальными пацанами. Он встречался и с Пашей-штангистом, и с Аликом, и с Анваром — все они, вместе со своими ближними, тоже поддержали его позицию.
— И что, все так легко закончилось?
— Да нет же — тогда все только началось. Через пару дней на Ляха, когда тот был во время обеденного перерыва, один в цеху, кинулся один хмырь с заточкой. Он, падла, успел пропороть Ляху руку и распахать бок, а потом Лях самолично его заломал и хорошенько подраспросил о том, о сем. Он это умеет, не зря же в уголовке столько лет отработал. В этот же день Хозяин начал репрессии против блатных, он пересажал самых ярых в шизняк и вскоре вообще перевел Мазая в другую зону. Мы, естественно, сразу воспользовались сложившимся положением, и взяли власть на зоне в свои руки. Вот с тех пор здесь все так — как мы устанавливаем.
— Понятно, — Егор понимающе кивнул, — только здесь главное не перегнуть палку, а то можно получить такую обратку, что мало не покажется.
— Не тухшуй, — заразительно засмеялся Бес, обнажая в белоснежной улыбке свои ровные ухоженные зубы. — Ничего страшного не происходит, ну, прижмут пацаны время от времени какого-нибудь мужика или блатного, так это чисто чтобы те не расслаблялись, да и пацанам нужно же иногда пар выпускать — это же зона, а не пионерлагерь.
Вечерело. Двое активистов, Исмаил и Кент, шурша начищенными до блеска ботинками по высохшей опавшей листве и вяло переговариваясь, дружно топали куда-то по своим делам. Впереди щупленький мужичок в мятой черной робе и поношенных ботинках неторопливо мел асфальт, сгребая опавшие листья в кучу. Немного поодаль еще несколько осужденных сгребали граблями листья с газона. Когда Исмаил проходил мимо, мужичок, неловко развернувшись, случайно ткнул его концом метлы под ребра.
— Да ты, падла, совсем поляну не сечёшь?!!
От довольно болезненного толчка в бок Исмаил завелся буквально с полоборота и сразу же ударил мужика кулаком в ухо. Тот, скрючившись, сразу упал вниз, в ужасе закрывая свою бритую голову руками, а взбешенный Исмаил стал бить его куда попало ногами в тяжелых ботинках. Кент, не участвуя в расправе, просто стоял рядом и криво улыбался. В какой-то момент избиваемый мужик мучительно закашлялся и выплюнул сгусток крови. Его руки безвольно опустились, открывая бритую голову на тонкой шее, и туда сразу же пришлись несколько мощных ударов тяжелыми ботинками.
— Исса, Исса! Да оставь ты его, — встревоженный Кент оттолкнул приятеля от затихшего мужичка, — ты же его убьешь нахер. Чего ты так завелся?
— Да хрен там убью, эти падлы живучие, — остывая, сплюнул на землю Исмаил. — Вот посмотришь, он через пять минут как подстреленный на ужин побежит.
Оба, немного потоптавшись на месте, дружно пошли дальше, оставив позади себя неподвижное тело, распростертое на опавшей листве. К лежащему осторожно приблизились несколько осужденных, не решавшихся подойти ближе, пока Исмаил и Кент стояли рядом. Один из подошедших зеков опустился на корточки, прикоснулся к шее лежащего мужика, проверяя, есть ли у него пульс. Через несколько секунд он спросил срывающимся голосом:
— Мужики, да что же это такое делается-то, а? Они же, гады, Зайца убили… За что?!
К Зяме, мирно отдыхавшему у себя в комнатке в приличествующем его положению одиночестве, которое само по себе является весьма большой роскошью в переполненных местах лишения свободы, тяжело дыша, ворвался всколоченный парень.
— Ты чего, Муха, белены объелся, что ли… — недовольно начал было Зяма, недовольно вздернув высоко на лоб свои густые брови, но, увидев выражение лица вошедшего, тут же сменил тон: — ну давай, говори, чего там у тебя?
— Там два Ляховских «козла» только что мужика из третьего отряда насмерть забили. Мужики из третьего все как один поднялись, шумят, бьют окна, требуют к себе Хозяина и Ляха, — выпалил Муха.
— Так.
Зяма вскочил с кресла. От расслабленности и сонной одури на его лице ничего не осталось — теперь это был просто комок энергии.
— А ну быстро ко мне весь блаткомитет и отмороженного Шварца позови тоже, только тихо давай, чтобы никто не видел.
К бушующему темному морю, состоящему из нескольких сотен осужденных, сконцентрировавшихся у расположения третьего отряда, быстрым шагом шел Лях, он уже знал о произошедшем и про себя на все лады проклинал зарвавшихся придурков Исмаила и Кента, сдуру заваривших такую кашу. Рядом с Ляхом важно вышагивал зам. начальника колонии по воспитательной работе майор Сиротин, замещавший утром отбывшего в город начальника колонии, а позади угрюмыми глыбами тянулись несколько здоровенных амбалов, составлявших личную свиту смотрящего, и трое прапорщиков с дубинками, сопровождающих майора. Они вместе подошли к толпе. Среди озлобленных лиц то там, то здесь мелькали юркие парни, они что-то тихо говорили, добиваясь внимания, затем протискивались дальше, и опять заводили и без того взвинченных донельзя мужиков. Здание, рядом с которым собралась возбужденная толпа, мрачно зияло выбитыми глазницами окон, отовсюду шел плотный людской гомон, то и дело в толпе раздавались выкрики и призывы мочить «козлов».