ему было нечего, и поэтому его просто убрали с глаз долой и от греха подальше. Кире, в общей свалке неразумно сунувшемуся вперед, проломил голову кто-то из Бесовских бойцов, и он, не приходя в сознание, двинул кони через несколько дней в тюремной больнице. Егора вместе с библиотекарем вызволили из их узилища ближе к полудню следующего дня, и для него все произошедшее прошло, в общем-то, без особых последствий. Многочисленные синяки и оставшийся на всю жизнь шрам на плече — совсем не много для такой заварухи.
Чёрный юмор судьбы проявился в том, что «синие» так и не смогли воспользоваться заварухой и взять власть в зоне свои руки. Вставший на место убитого Ляха лихой питерский бандит Паша-штангист все же сумел удержать власть «красных». Он притормозил беспредел со стороны активистов, да те и сами поняли, что к чему, и вели себя осмотрительней. Повторения ужасных событий того страшного вечера больше никто не хотел. Через некоторое время все устаканилось, и жизнь на зоне вновь встала на привычные рельсы. Следующие два года не баловали Егора разнообразием: работа на промке, тренировки на спортплощадке с поправившимся и набиравшим форму Бесом, занятия английским с Иосифом Карловичем и сны о свободе, которая теперь находилась рукой подать — прямо за тамбуром переходника и высокими стальными воротами.
— Ну что, бывай, Вова, может еще и встретимся! — Егор крепко обнял товарища на прощание.
— Конечно же встретимся, Егорка, куда же мы с тобой денемся! — Бес облапил его в ответ. — Земля-то, она круглая, братишка. Мне еще всего полгода здесь париться осталось, а там я в Москву подамся. Нужный телефончик я тебе в блокнот записал, так что с будущей весны ты запросто сможешь меня по нему найти.
Маленький, раздолбанный белый ПАЗик, по-козлиному прыгая на ухабах, запылил по разбитой грунтовой дороге. Егор, по привычке расположившийся сзади, положив сумку себе на колени, подпрыгивал на жестком сидении и жадно смотрел в замызганное пыльное окно. Он все еще до конца не верил, что все уже закончено. Он еще не верил, что больше не будет решеток, караульных вышек, колючей проволоки, окриков конвоиров и что теперь он уже не осужденный Андреев, а просто свободный человек — один из миллионов граждан своей страны. Автобус уносил его все дальше и дальше, и в груди у него постепенно крепла уверенность, что теперь в его жизни все должно быть совсем по-другому, теперь все должно быть правильно и хорошо…
Послесловие
Сейчас, заканчивая этими строками повесть о Каратиле, я мысленно смотрю на этот маленький автобус, уносящий в неведомую даль главного героя, с которым мы вместе прожили бок обок два последних года, и всей душой желаю ему удачи, чувствуя при этом облегчение и легкую грусть. Облегчение потому, что для автора-дилетанта, каковым я и являюсь, писательский труд на самом деле оказался весьма сложной штукой. Если бы я только мог предполагать, с какими трудностями столкнусь при написании этой трилогии, то, может быть, и вовсе не взялся бы за эту работу. Но, слава богу, я этого не знал, и в итоге, строчка за строчкой, у меня вышло то, что, я надеюсь, Вы прочли. В любой книге автор и читатель являются соавторами, вместе творя неповторимую для каждого вселенную вымышленного мира. Я всего лишь постарался очертить контуры и сделать эту повесть о парне, занимавшемся каратэ, самые активные годы жизни которого пришлись на эпоху канувших в лету «лихих девяностых», максимально интересной и хотя бы немного правдоподобной. Хорошо ли, плохо ли у меня это получилось — судить не мне, а Вам, уважаемый читатель. Ну, а легкая грусть присутствует оттого, что всегда трудно расставаться с близкими тебе людьми, которыми для меня за это время стали герои этой книги — тем более, что многих прототипов, судьба которых послужила основой для сюжета этой повести, я знаю или знал лично… И именно поэтому, я не говорю им прощай, я просто скажу им: до свидания…
Юлия ЛиСиндром Гоголя
© Ли Ю., 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Пролог
– Так-с, – подошел начальник милиции к взрытой могиле, которую окружали несколько монахов, архиерей и профессор Грених, поглядел на нее: пристально, сощурясь, запрокинул голову, придерживая фуражку, посмотрел в небеса – может, господа о чем-то вопрошал, может, проверял, кончился ли дождь. Но тот продолжал неистово закидывать землю длинными, как серпантин, струями, стучал по надгробиям, медленными каплями стекал с крестов, сшибал последнюю жухлую листву с деревьев.
– Где Кошелев? – спросил он, вернувшись взглядом к белому пятну глазета, проглядывающего сквозь комья мокрой глины и переломанные, напитавшиеся влагой доски крышки гроба. Над ними опасно покосился временный крест с табличкой: «Кошелев Карл Эдуардович 1890–1925».
Ему не ответили.
Он сделал пол-оборота вправо, пол-оборота влево, поглядел на монахов, на профессора.
– Где же Карл Эдуардович? Все-таки восстал из мертвых, так это понимать?
Грених откашлялся. Кто-то должен был внести ясность в происходящее, по крайней мере, для милиции.
– Когда мы явились с отцом Михаилом и Асей сегодня в семь тридцать утра, – стал давать отчет профессор, – обнаружили Карла Эдуардовича наполовину вылезшим из могилы, а монаха убитым ударом тяжелым предметом в голову. За землей было не разглядеть, каким образом покойный проломил крышку гроба. Но кажется странным, что он принялся ее ломать. Зачем? Крышка не забита гвоздями и землей слегка припорошена, достаточно ее просто сдвинуть. Хотя я не уверен в том, сколь сильно давила земля. Я при погребении, товарищ Плясовских, не присутствовал.
Плясовских присел рядом с могилой на корточки и, подтянув рукав бекеши к локтю, принялся расчищать землю вокруг гроба. Это было не столь просто: приходилось возить рукой по размякшей земле, тотчас сотворенные канавки наполнялись мутной водой. Пальцами он ощупывал края.
– Гвоздей нет.
– Гвоздей и не было, – глухо отозвался отец Михаил, стоящий в стороне неподвижным черным столбом в своем легком подряснике.
– Далее. В руке у Кошелева был зажат вон тот камень, – Грених указал на кусок мрамора, отвалившийся от соседнего склепа.
– Он им монаха приложил? – Плясовских поддел носком сапога вещественное доказательство. Камень был мокрый, кровь почти всю смыло.
– Тоже не представляю как, – Грених пожал плечами.
Плясовских покосился недобро, и профессор не стал дальше развивать мысль, что вылезшему из могилы было бы несподручно убивать монаха ударом камня в затылок. Разве что только тот сидел, откинувшись спиной на крест, и спал, а Кошелев пробил кулаками доски, вылез наполовину, дотянулся до камня и ударил им в затылок спящего монаха. Это как крепко спать надо было, чтобы не заметить за спиной восстающего из могилы мертвеца?
Но Грених ничего этого вслух не сказал. Отчасти потому, что по-прежнему был уверен, что Кошелев мертв и не мог самостоятельно подняться, отчасти потому, что привык не болтать лишнего, а лишь давать сухую медицинскую справку.
Но в мыслях все вертелись разного рода версии. Его кто-то уволок, вот и все. Перед глазами стояло белесое тело на каменном столе ледника. Тело с синюшной кожей, с трупными пятнами на лопатках. Нет, эти изменения необратимы. Кошелев был мертв!
Невольно Грених посмотрел на отца Михаила, глядящего перед собой с мертвенно-белым лицом. Вот уж кто влип по самые уши, так это архиерей. Если молва о сбежавшем покойнике разнесется по округе, его низложат и из уезда погонят вон. Похоронил живого человека! Прежде не разобравшись, мертв тот иль нет. А какая почва будет для досужих толков и антирелигиозной агитации. Понарисуют плакатов, понапечатают статей о том, как поп живых хоронит.
– Что ж, – за него ответил начальник милиции, – надо ж найти беглеца. Далеко он не убёг. Малявин, беги в Тоньшалово, проси дружинников, ну хоть пятерых, и обратно. Скажи, тут чрезвычайное происшествие. Я лично отчитаюсь… потом.
Начальник перевел дыхание, нервно почесав переносицу.
– Беляев, а ты – в город. Обойди все дома, питейные заведения, товарищества, кооперативы, лавки, в редакцию газеты не забудь зайти. Но Зимину ничего пока не говори, а то опять он мне поэму настрочит и пустит ее по всему городу. Никому пока ничего не сообщайте. Перво-наперво надо Кошелева сыскать. Потом уже будем думы думать, как с ним быть. В губисполком эта история попасть не должна.
Глава 1. Никогда не говорите с неизвестными на кладбище
Шаткий, сколоченный еще до революции дилижанс жестко подскакивал на кочках, раскачивался из стороны в сторону. В Москве на улицах вовсю гремели трамваи, шныряли автобусы, грузовички «Форды», таксомоторы, а здесь – десятка два верст от Белозерска – все еще царил девятнадцатый век и не было даже железной дороги.
– Я сама себе хозяйка и хочу снять эту уродливую шапку.
Девочка десяти лет сидела в теплом пальто с котиковым воротником, из-под него торчали штанишки с манжетами под коленками, на ногах высокие плотные ботинки и теплые вязаные гетры, на голове фуражка с ярко-красным помпоном, а из кармана выглядывала рогатка. Грених закрыл глаза, отчаянно соображая: как, как сносить выходки маленькой проказницы, какой курс взять в воспитании вновь обретенной дочери, как уследить за всеми ее попытками набедокурить при любом удобном случае?
Увидеть Майю, или как ее прозвали в детдоме – Майка, Константину Федоровичу Грениху довелось лишь какую-то неделю назад, а уже знакомство это обещало перерасти в настоящую вражду.
Первым, чему он поразился, был даже не ядовито-колючий нрав девочки, а ее чрезвычайное внешнее сходство с ним: угловатость, неаккуратно стриженные и спутанные волосы, большие темные глаза, какое-то тяжелое, недовольное выражение лица, совершенно несвойственное детям ее возраста, – он будто увидел маленького себя в зеркале родительской квартиры. Отстраненного, высокомерного, вообразившего, что постиг все земные науки в свои жалкие десять. Может, он и сам был таким, может, угрюмый вид ему придавала врожденная гетерохромия: один глаз карий, другой – зеленый. Это не казалось заметным, пока Грених не начинал сердиться, тогда карий глаз темнел, и вид он приобретал будто косящий, осклабившийся волк.