– Это уж ни в какие ворота, простите. Я тут застрял из-за вас на две недели!
Грених сжал кулаки. Но потом расслабил.
– Что у вас? – спросил он нехотя.
– Чахотка, вестимо?
– Вестимо? Анализ показал ваше «вестимо»?
– Какой анализ? Кашляю кровью уже с полгода как, лихорадит по ночам, сбросил цельный пуд весу.
– Это могут быть симптомы и из области психосоматического.
– Да какой уж…
– А может, у вас астма, бронхит, бронхоэктатическая болезнь. Уж больно кашель не чахоточный. Давайте, я послушаю. Хоть стетоскоп есть в этом бедламе?
– Да не надо уж… – махнул рукой Зворыкин и вновь закашлялся. – С месяцок бы протянуть, а там жене пенсию будут выплачивать.
– Вы что же, себя уже похоронили? – Грених взял со стола стетоскоп, блестевший из-под груды аспидных табличек, выслушал влажные хрипы Зворыкина, простучал по ребрам и остался неудовлетворенным.
– Вы судебным медиком числитесь у Аркадия Аркадьевича, – начал Грених, – значит, должен быть микроскоп.
– Есть микроскоп. – Зворыкин поднялся, стал разгребать дрожащими костлявыми пальцами ворох ведомостей на столе, сдвигал башни мисок, пока не отыскал деревянный ящичек. И со скрипом, царапая дном стол, потянул его к себе. – Иммерсионный. Но какой в нем толк?
Грених тотчас приступил к настройке аппарата. Тот был далеко не новым, выписанным аж в 15-м году, но едва ли пару раз из ящика извлекался.
– Тоже мне, судебный медик, – ворчал он, настраивая аппарат. – Микроскоп – масло. Десять лет в ящике!
– Руки не доходили. Здесь это ни к чему. Либо порошками лечим, либо хирургически.
После тщательно проведенного исследования Грених удовлетворенно опустился на соседний стул.
– Я говорил вам, что у вас бронхоэктазия. Так, похоже, и есть. Лечить срочно надо.
– Как вы это поняли?
– По отсутствию палочек Коха в мокроте. Неужели вы не слышали о Роберте Кохе? Mycobacterium tuberculosis! Полвека прошло уже, как он открыл этот вид. Я понимаю, революция отбросила развитие всех отраслей жизни назад, но не настолько же, чтобы не суметь у себя же бронхоэктазию от туберкулеза отличить.
– Это как? – хлопнул глазами Зворыкин.
– Вы что оканчивали?
– Губернскую земскую фельдшерскую школу, в 1899-м еще.
Грених протяжно вздохнул, глянув себе под ноги.
– Легочный туберкулез, – терпеливо объяснил он, – иными все еще называемый чахоткой, вызывают особого вида бациллы. У вас их нет. Одно только застарелое воспаление.
Зворыкин потянулся вновь платком ко рту, на глазах его выступили слезы.
– О таковых тонкостях в диагностировании туберкулеза я не ведал-с, прощения просим.
– И газет, журналов медицинских никаких не выписываете? Не может быть, чтобы здесь никогда не проводилось никаких противотуберкулезных мер.
– Планируется это, планируется. На съезде губисполкома и завотделов этот вопрос обсуждался, но меры пока не приняты-с.
Зворыкин потупился, а потом разрыдался.
– Бронхоэктазия… – пришептывал он, всхлипывая и улыбаясь сквозь слезы. – Да вы ж мне жизнь спасли… Вот жена-то обрадуется. Я здесь, как в окопе… С отчаяния-с. Все с отчаяния… Надо было в большой город ехать. Там еще образованные остались.
– Радоваться не вижу причины. Бронхоэктазию тоже лечить надо. – Грених принялся искать раковину, но обнаружив ту без воды в трубах, глубоко и протяжно вздохнул. Потом оглядел свой перепачканный зеленными разводами и ржавчиной плащ с оторванным карманом, вздохнул еще раз.
– Ладно, – прервал он причитания Зворыкина. – В ледник привезли два тела. У вас были в подчинении, мне сказал начальник милиции, медсестры. Пришлите их сюда, пусть расчистят стол, часть исследования нужно будет провести на бактериологическом уровне. Санитара Аксенова я забираю с собой.
– Медсестры сейчас принимают нового больного. Это мой давнишний пациент… Довел он себя, тоже не лечился. На одном атропиновом порошке живет. Как порошок кончается, так у него приступы.
– Зимин? – спросил Грених, осененный внезапным открытием. – Ответственный секретарь еженедельной газеты «Правда Зелемска»?
– Так и есть.
– На атропиновом порошке?
– Атропиновом. Атропина сульфат, – уточнил доктор Зворыкин, кивая.
Грених обмер.
– Который не имеет ни вкуса, ни запаха, легко растворим в воде и этаноле. А стало быть, его можно подсыпать как в воду, так и в вино. Вызывает парез аккомодации почти до слепоты, лихорадку, галлюцинации, учащенное сердцебиение, угнетает секрецию бронхиальных и желудочных желез, возбуждает нервную систему и приводит к смерти от угнетения работы сердца и паралича дыхания.
– А еще он расслабляет гладкую мускулатуру желчевыводящих протоков, – подхватил Виссарион Викентьевич, по лицу которого было ясно, что он не вполне понимает причину восторженных возгласов Грениха, бывшего секунду назад строгим и обстоятельным, глядевшим на провинившегося бывшего фельдшера хищным разноцветным взглядом, а ныне даже дернул краем рта в улыбке.
– И выводится печенью и почками, – закончил Константин Федорович, тотчас посерьезнев и насупив брови. – Вскрытие Кошелева можно ограничить только извлечением печени и почек. Если в них обнаружится атропин, то это можно считать неоспоримым доказательством вины Зимина. Он отравил Кошелева атропином. Я должен был догадаться сразу, что у него желчнокаменная. К тому же Зимин все время запивал порошок «Массандрой», а атропин не реагирует со спиртами.
– Да что вы говорите! – Зворыкин аж привстал. – Зимин? Не может быть… Дмитрий Глебович скорее на себя руки наложит, чем на кого другого их же… того… поднимет.
– Себя он тоже по части рук не обижал. Повесился, да неудачно. Он и меня атропином пытался отравить. Я было подумал, мне кто-то дурмана, красавки или белены в воду подмешал. Ведь тогда, я хорошо это помню, хлебнул остатки из графина, и началась такая свистопляска! А у атропинового порошка ни вкуса, ни запаха… Вам должны были передать пробирку с кровью, – закончил Грених. – Где она?
Зворыкин бросился к шкафу, что преграждал путь в своеобразный окоп из тазов, ведер и прочего хлама, вынул жестяной ящик, открыл его.
– Это остатки льда, – пояснил он, протягивая ящик Грениху. В кусках серо-бурых глыб, от которых исходил приятный для ладоней холодок, лежала никем не тронутая пробирка с кровью Константина Федоровича.
– Так я и думал, – опять вздохнул профессор. – Мне нужен этанол, щавелевая и азотная кислоты, эфир, марля и метилоранж для определения водородного показателя.
Глава 19. Я убиваю без раскаяния!
Весь день Грених провел в здании ледника, а вечер – в лаборатории, где медсестры ему расчистили стол. Вскрытие тела покойной Офелии Захаровны показало, что она умерла от асфиксии.
Прежде чем препарировать тела, Константин Федорович велел Зворыкину потушить печку и оставил настаиваться частички почек и печени Кошелева и собственную кровь в смеси этанола и щавелевой кислоты. Несколько раз возвращался, процеживал материал через марлю и заливал смесью вновь, периодически проверяя водородный показатель, выпаривал на водяной бане, соединял ее с эфиром, пока в конце концов к позднему вечеру не получил осадок в виде кристалликов атропина.
– Для того чтобы окончательно убедиться в том, что это атропин, – проговорил Грених, поднимая вверх пробирку с веществом, – мне нужны или бромная вода, или азотная кислота, которых у вас нет. Как нет ни ацетона, ни гидроксида калия, чтобы выявить фиолетовый окрас веществ. И поскольку реактивов мы не имеем… Аксенов, нужно поймать во дворе… кошку.
– Зачем? – вскинул голову санитар.
– Увидите.
Аксенов, пожав плечами и не скрывая недоумения в лице, вышел. С трудом, но с задачей он справился. Весь изодранный, исполосованный кровавыми следами, он принес дико орущее животное, завернутое в клетчатый плед Зворыкина. Доктор пожертвовал тем ради важного случая.
В присутствии начальника милиции и милиционера Домейки Грених с помощью пипетки закапал в глаза кошке раствор белых кристалликов.
Через двадцать минут зрачки кошки, и без того расширенные, стали большими и черными. Грених велел санитару отпустить вырывающееся животное. Бедный усато-полосатый зверь стал метаться из стороны в сторону, стукаясь о ножки стола, стульев, врезаясь в шкафы и горы жестяных ведер, тазов, охапки щеток.
С минуту все молча наблюдали, как наваленные друг на друга вещи с грохотом падали будто под воздействием сверхъестественной силы. Кошка, проложив себе путь, забилась в угол.
– Она плохо видит, – пояснил Константин Федорович. – Это следствие пареза аккомодации.
– Домейко! – рявкнул Плясовских. – Садись, протоколируй! Животное ослепло в результате пареза… акмодации…
– Аккомодации, то есть случился паралич ресничной мышцы, – поправил Грених. – Острота зрения упала под воздействием атропина.
Плясовских усадил Домейку за стол, сунул ему лист и, опершись об угол столешницы, стал потихоньку надиктовывать.
– …Товарищ Грених, почувствовав признаки отравления, взял у себя пробу крови… «Отравления» через «о», грамотей. В результате проведенного исследования… – и далее в такой манере.
Извлеченного из пористой, желеобразной серо-зеленой слизи, бывшей некогда почками и печенью бедного Кошелева, атропина оказалось не меньше, чем в крови Грениха. Он демонстративно поднял вверх вторую пробирку с собранными в нее белыми кристалликами.
– Еще бы неделя, – молвил Константин Федорович, – и атропин был бы поглощен сероводородом. Итак, мне нужно еще одно подопытное животное.
– Где ж я вторую кошку вам найду? – развел руками Аксенов. – А эта не сгодится?
– У вас в городе даже кошек совсем не осталось? – развел руками Грених в ответ. – Эта, к сожалению, уже никуда не годится, у этой сутки парез будет сохранен. Я еще сутки ждать не хочу. А вы?
Полосатая пациентка, забившаяся в угол, истошно орала откуда-то из-под груды медицинской утвари.
Делать нечего, санитар Аксенов подхватил плед Зворыкина и отправился во двор искать вторую подопытную.