– Помнишь, что это такое, Рита? – спросил вошедший в палату Грених, слегка похлопав Головина по плечу, чтобы тот расслабился.
– Ах, ведь это поющая чаша, Костя! – воскликнула она, подлетая к тумбочке и беря в руки увесистый, похожий на ступку, древний потемневший предмет. – Это ведь чаша Макса, не так ли?
– Так, – кивнул Константин Федорович.
– Он был помешан на всех этих индийских и китайских штучках. Где он только их доставал? У нее божественный звук… А еще он всюду таскал с собой несколько томов всяких индийских книжек: «Бхагавадгиту», «Махабхарату», «Упанишады»… Это все, что я запомнила, – говорила Рита с нежностью поглаживая чашу по отполированному боку с замысловатым тонким узором, изображающим переплетенные буддийские символы, какие-то восточные цветы и парящих драконов.
– Эти книги включают в себя больше психоанализа, чем даже лекции Фрейда и Юнга. Не зря Шопенгауэр так интересовался «Упанишадами». Сам по себе психоанализ и появился у нас именно после того, как он перебросил мост от восточной философии к западной. Помнишь, как с ней обращаться?
Рита продолжала поглаживать чашу, унесясь мыслями куда-то в заоблачные дали, и не сразу услышала Грениха.
– Да, конечно, – вздрогнув, ответила она.
– Тогда начнешь по сигналу. Без удара, только круговые движения по краю пестом.
Грених велел ей вместе с Петей идти за ширму, сам стянул с постели Головина покрывало, расстелил его прямо посреди палаты на полу и попросил студента лечь.
– Что же вы будете со мной делать? – Голос пациента дрожал.
– Техника йогической медитации, Головин. Я вас не трону, вы сами все сделаете, я просто буду подсказывать.
– Нельзя ли все же каких-нибудь лекарств?
– Каких лекарств вы хотите?
– Морфия, что ли…
– Давайте начнем с простого. Ложитесь, представьте, что вы – морская звезда.
– Но, насколько я знаю, – мялся Головин, – во время медитации надо… с-сидеть.
– Сидеть вам еще рано. Но уверен, вы не только сидеть потом будете, но и левитировать. Ложитесь. Вам понравится. Это лучше морфия.
В течение получаса студент, по рукам и ногам которого поначалу напряжение гуляло электрическим током, лежал на полу. Под тонкий, проникающий в самые отдаленные участки мозга, звук тибетской чаши, которую завела Рита за ширмой, под тихое внушение Грениха, повелевающего отслеживать работу тела часть за частью, переносить внимание на процесс дыхания, концентрироваться то на тишине внутри себя, то на определенных точках тела, мысленно вызывая ощущения то холода, то жара, Головин смог расслабить все напряженные мышцы, успокоить дыхание, сердцебиение, в конце концов почти уснул.
Вставал он с покрывала совершенно другим человеком. Ему не хотелось говорить, он улыбался, погруженный в какие-то внутренние осознания, лишь спросил у уходящего профессора, сможет ли он сам повторить подобный опыт.
– Конечно! Вы можете это делать везде и всюду, лежа и стоя, на людях и наедине. Вы обладаете невероятным знанием – вы теперь умеете управлять своим телом и разумом. И все, что вам нужно – ваша голова.
Когда Грених покидал палату Головина, подошел надзиратель, сообщив, что Виктор Филиппович не стал пить предложенной водки, и ему вновь стало дурно, так что пришлось мыть полы в столовой прямо во время завтрака.
– Ничего, сегодня его будут мучить приступы – это постгипнотические явления, они проходящие. Завтра он поправится. Питание ему назначим диетическое.
– Зачем ты так его истязаешь? – встряла Рита. – Почему с ним тоже не попробовал тибетскую чашу?
Грених качнул головой.
– Идем дальше. Нас ждет визит на выставку высокого искусства.
Спустились на первый этаж, вернулись к кладовым, где Рите несколькими часами ранее выдали старую форму сестры милосердия. Грених отпер одну из узких дверей и посветил карманным фонариком внутрь. Маленькая каморка шириной в метра полтора была заполнена плоскими свертками прямоугольной формы. Грених отдал Рите фонарик, а сам взял один пакет и разорвал на нем бумагу.
– Это старания нашего хроника Якова Васильевича Синцова, – проговорил профессор, разворачивая картину лицом к Рите. На полотне было изображено разнообразие геометрических фигур, но со строгим соблюдением цветовой гаммы, так что сразу можно было понять, что это не абстракция, а вид из окна осенью на городской парк или садик, только какой-то чрезмерно угловатый и резкий. Рита сделала шаг назад, закрыла один глаз, потом другой, приблизилась, вновь отдалилась, светя фонариком под разными углами.
– Меня один художник учил так смотреть на невразумительные произведения искусства. Нынче картины принято рисовать с ноткой сумасбродства и ахинеи. Очень модно!
– Это писал больной с нарушением зрительного восприятия. Одна из форм фотопсии из-за отслоения стекловидного тела. Он видит все вокруг таким, каким изображает на своих работах. Он уже несколько лет лечится у нас. Кладем на неделю-другую, потом отпускаем. Не буен, тих, смирен, склонен к эпилепсии, порой ему докучает мир, разбитый на углы и линии. Тогда Яков Васильевич теряет сон, аппетит и, если его не госпитализировать, может и погибнуть, столь же тихо, как и живет.
Рита в раздумьях склонила голову набок.
– И что ты от него хочешь?
– Хочу, чтобы он принял такое восприятие за норму, смирился с ней, делал иногда гимнастику для глаз и обрел радость жизни.
– То есть лечить ты его не собираешься?
– Это, увы, уже не лечится.
– А этим своим гипнозом?
– Гипноз не всевластен. Есть вещи, которые внушить невозможно. Если светлокожему, скажем, немцу, под гипнозом внушать, что он азиат, в китайца, к примеру, немец не превратится.
Грених развернул другую картину. Молча они любовались пестрыми мазками на холстах, Грених сверял даты, пристально вглядывался в изгибы и линии изображений, потом со словами: «Все ясно» – вышел из кладовой. На ходу он поймал за руку одну из медсестер.
– Я в кладовой Синцова немного похозяйничал. Будьте добры по датам его картины расставить.
– Да, Константин Федорович.
Якова Васильевича тоже спасали сеансом гипноза, на котором Рита пригодилась, чтобы подавать больному заранее приготовленные художественные принадлежности, когда тот во власти транса их попросит. Константин Федорович задался целью внушить вдохновение художнику, чтобы он настроился провести в лечебнице время за созданием своих шедевров. Обычно после плодотворной работы больному становилось легче. Прежде чем приступить, Грених долго расписывал Синцову – высокому, средних лет мужчине с согбенной спиной и втянутыми плечами, сколько всевозможных способов имеется, окромя больничной палаты и бесед с врачами, чтобы обрести радость жизни.
Рита участливо хлопотала вокруг него.
– Вы только не слушайте, Яков Васильевич, когда вам говорят, что солнце круглое. Может, и не круглое на самом деле, – ворковала она, укладывая пациента на кушетку, готовя его к сеансу, – а треугольное, как на той вашей картине, где пшеничное поле изгибается полусферой. Никто еще к Солнцу не летал и не знает наверняка, какое оно.
– Правда? – улыбнулся Синцов. А делал он это лишь в исключительных случаях.
– Еще какая! Самая что ни на есть. Вон только недавно открыли, что Земля не плоская. Так и форму Солнца скоро тоже откроют, правильную. Может, она сегодня круглая, завтра треугольная, послезавтра квадратная. Вот вы над всеми тогда посмеетесь.
Рита была счастлива видеть пример мягкого гипноза и постепенного выхода из него. Пробуждение Грених внушил Синцову в виде медленного счета от одного до десяти. Со словом «десять» Яков Васильевич проснулся умиротворенным и со множеством творческих идей в голове.
На десерт Грених оставил иностранца из одиночной палаты, Серджио Черрути – племянника чрезвычайного и полномочного посла Италии, приступившего к своим обязанностям этой зимой. После длительного лечения в Европе, не давшего никаких результатов, родственники решили принять помощь русских врачей в исследовательском институте, в котором профессора показывают удивительные чудеса науки, – о гипнотерапии неустанно писали в прессе и несколько статей успели просочиться за рубеж.
Одиночная палата Черрути располагалось сразу после буфета, дверь в нее была всегда закрыта. В карточке значилось: панические атаки перед открытым пространством. Кроме того, пациент страдал болезнью Брике с конверсивными реакциями и ипохондрией – он и часа не мог прожить без беседы с терапевтом, поскольку беспрестанно находил у себя несовместимые с жизнью симптомы: то его мучило сердце, то он не мог дышать, то вдруг хрипел. И каждый раз был уверен, что смертельно болен. Причем весьма настаивал болезнь эту поскорее открыть и изучить, чтобы можно было сыскать должное, по его мнению, лечение. Равнодушные доктора не торопились ему помочь, приходилось самому изучать свои многочисленные случаи.
Палата его была сплошь завалена итальянскими медицинскими книгами, с которыми пациент не расставался ни на миг, листами бумаги и блокнотами, испещренными записями. Исписаны были все стены, одеяла и подушки больного. За постельные принадлежности, которые больной отдавал с неохотой, поскольку те хранили отпечатки его мыслеформ, всегда велись нешуточные бои, в которых порой приходилось участвовать самому Довбне. Больной не единожды пытался заклеивать стекла в окнах листами, вырванными из блокнотов, пользуясь в качестве клея больничным супом. Невзирая на буйные протесты со стороны пациента, медсестры всякий раз их отдирали. Двери и окна его никогда специально не запирали, ибо он больше всего на свете боялся выйти наружу. Гипнозу итальянец поддавался легко, быстро впадал в транс по щелчку пальцев, благодаря тому что в Европе по отношению к нему уже не раз применялись похожие техники. Но лечить его было невозможно – Грених не говорил по-итальянски.
Теперь же у него была Рита. Он решил не просто воспользоваться ее услугами переводчика, но собирался возложить на ее хрупкие плечи весь процесс гипноза, да еще и привнести в гипнотический сон частицу реальности.