– Зачем пришел? – спросила она после долгой паузы, отталкивая его и вытирая глаза тыльной стороной ладони. На узком запястье показались красные язвы, которых раньше не было.
Теперь начать тот разговор, с которым он явился, было сложнее. Он заставил себя вспомнить, что эти слезы, страдания, надрыв – все могло быть частью инсценировки, плана, с коим явился Макс, подсунув своему незадачливому братцу шпионку, которая перетягивала бы все внимание на себя, в то время как он сам творил безумство; или что он там задумал?
Но сейчас, когда Грених глядел на нее, мысли эти с трудом укладывались в голове. Он видел несчастную женщину, занятую лишь мучительной борьбой с собственной неврастенией.
– Я ненадолго, – выдавил он через силу, ощущая себя самым последним подлецом и эгоистом на свете. – Пришел задать один вопрос.
– Какой еще? – она нервно соскочила со стола и, обняв себя руками, отошла к черному прямоугольнику окна. Стемнело, они едва могли видеть друг друга в свете уличного фонаря.
– Ты знаешь.
Рита крепче сжала локти, опустила голову. А потом нервно вскинула ее и обернулась:
– Ну что ты заладил? Что никак не успокоишься? Неужели ты полагаешь, что я его прячу где-то в шкафу или под кроватью! Как можно быть таким хорошим психиатром и таким занудой. Что было, то прошло, назад не воротишь. Я тешу себя лишь одной мыслью, что минутная слабость тогда была велением долга. Я должна была, слышишь? Кто-то должен был быть с ним рядом. Таких нельзя оставлять с самими собой наедине!
– Просто скажи, где он, и я отстану. Я имею право знать.
– Вот этого-то я и боюсь. Скажу, и ты забудешь сюда дорогу. Ходишь, вынюхиваешь, ждешь, когда я оброню хоть слово о нем. Не ко мне ходишь, а к нему, точнее, к собственной совести, которая все никак не отпустит.
Она бросила эти слова, припала руками к подоконнику и нервно всхлипнула, потом бросилась к буфету и распахнула дверцы.
– Хорошо! – вскричала она. – Сам напросился. На, бери! Знай, что у него нет даже могилы.
Она швырнула к ногам Грениха вчетверо сложенный листок бумаги, пожелтевший от времени, с заломами по углам. Грених поднял его, развернул. Чернила на сгибах истерлись, но он узнал почерк Макса, ставший угловатым, натужным, рука его не слушалась или он писал левой – выдавал наклон в другую сторону.
Несколько минут Константин Федорович преодолевал вспышки света в глазах и резкое потемнение. Взгляд упал сначала на обращение: «Дорогая, любимая, милая Марго!» – сердце прожгло злобой, потом метнулся к последней строчке: «…тело свое и мозг я завещаю моргу клиники Питье-Сальпетриер…».
Дальше читать не смог, перед глазами поплыло. Желтизна и старость бумаги сказали все за него. Не стала бы Рита хранить этот клочок, если бы он не был дорог ей, если бы это не было последним, что оставалось от первого мужа.
– Что я тебе говорила! Нет его больше. Отправился сразу после окончания войны в эту проклятую больницу, которой бредил, предложить сотрудничество. Проработал там два месяца, и все повторилось. Его заперли в палате. Лечил какой-то поляк, Бабинский… Писал мне раза два или три… потом вот эти строки. Я навещала его в июне, а в декабре 1919-го он уже умер. От истощения.
И она без предупреждения вырвала из рук Грениха письмо, он не успел прочесть его целиком, невольно потянулся, но одернул себя, просить вернуть было неловко. Стоял молча несколько минут, глядя в пол.
Сознание постепенно возвращало ясность, а с ней и мысль – это ложь. В 1919-м? Восемь лет назад? Нет, ложь. Завещает мозг? Похоже на Макса, но это могло подождать. Он завещал свои останки науке и жил дальше… Умер от истощения – тоже похоже на правду… Еще в Преображенской больнице он, питаясь по вегетарианской диете и бредя йогическими практиками, начинал превращаться в живой труп, стал немощным, исхудал, поседел раньше времени, когда говорил – заплетался, с трудом разгибал колени, иногда подолгу после приступов судорог лежал пластом. Нет, все ложь, даже такой он не умер, даже такой цеплялся за жизнь, работу, свои исследования.
«Восемь лет прошло! – трещало в голове; Грених спускался по темной лестнице. – И неведомо что в этой клинике сотворили с его телом. Похоронил ли кто его останки? Нет, Рита – чертова лгунья. Он должен быть где-то рядом, выжидать. И собирается сотворить шалость. Карнавал. Маски. Маски и плащи. Балаган! Пригласительное… Что это за клуб “Маскарад”?»
Сжав зубы так сильно, что прокусил губу, Грених опомнился только на улице. Была ночь, фонарь горел лишь в самом конце переулка, тишина наполнялась далекими вскриками, хохотом какой-то сомнительной компании за забором, в доме напротив хлопнула рама, в редких окнах горел свет. Не думая об опасности ночных перемещений по городу, он отправился пешком в институт Сербского, где в ящике его стола лежало другое приглашение, похожее на то, что было у Риты.
Он прошагал часа два, пока добрался до Пречистенки – в такое время ни трамваи, ни автобусы уже не ходили, и извозчиков было совсем не видать. За полночь. Он шел Елизаветинским переулком, темным и неуютным, наткнулся на шпану, возгласам которой не внял, кого-то пихнул в грудь, от кого-то получил под дых, но прорвался, двигался дальше. Шел вдоль Яузы, следом Москвы-реки, набережные были хоть как-то освещены, споткнулся о чье-то лежащее поперек мостовой тело. Тело выругалось, он пошел дальше. Храм Христа Спасителя возвышался черной громадой справа. Обогнув его, он быстро, дворами, через Остоженку, вышел к институту.
На проходе в освещенном единственной лампочкой приемном покое спал на деревянном диване сторож – поднял голову, кивнул. Тихо пробравшись к себе, Грених щелкнул выключателем, засвистела, затрещала лампочка, мигнув раза два, прежде чем разгореться. Он принялся выдвигать и задвигать все многочисленные ящики красивого резного письменного стола, оставшегося от старой меблировки квартиры, закрепленной за должностью заведующего. Он положил этот проклятый пригласительный в один из ящиков машинально, думал, его обронил один из тех, кто являлся сюда за консультацией. Но маленькая мелованная картонка никак не желала сыскаться. Судорожно Константин Федорович выворачивал книги, папки, бювары, ибо совершенно позабыл, в какой угол сунул сей злосчастный кусок картона. Оказалось, он лежал под лампой на самом видном месте.
«Дражайший Фокусник, приглашаем Вас принять участие в собрании клуба “Маскарад”. Маска и костюм – в соответствии с Вашим именем – обязательны. Инкогнито гарантируется. Театральная антреприза – беспрецедентный психологический эксперимент. Совершенно бесплатно. Адрес: угол Большой Садовой и Тверской, вход со стороны театра; 1 июля, пятница, 1927 года; полночь. Вас встретит капельдинер в костюме беса».
На карточке белого цвета с золотой росписью были старательно вырисованы завитушки, венецианские маски, буквенный рисунок. На обороте фигура в черном фраке, цилиндре и белой маске, в одной руке палочка, в другой – кролик. И цифры 16–25.
На мгновение перехватило горло. А вдруг приглашение вовсе не обронено кем-то случайно, а нарочно подброшено? И это на самом деле приглашение ему, Грениху? Фокусник. Ну да, Грених нынче служит самым обыкновенным фокусником, ни дать, ни взять. Да и Рита – настоящая Коломбина. Эх, почему он сразу у нее не спросил про таинственное приглашение… Завтра придется идти опять. Грених почувствовал, как по загривку пробежал озноб, словно он в клетку с тиграми собирался. Чертов театр сделал из Риты агрессивную неврастеничку.
Сев за стол, откинувшись на спинку стула, Константин Федорович задался вопросом, что за чувства он испытывает к Рите. Обиду, вечную ревность? Привязанность? Зачем он едва ли не переехал уже в ее меблированные комнаты в Денисовском переулке, к этим циркачам? Милая Марго… Как же больно прожгло сердце яростью при чтении обращения в письме. Жгучая ревность только лишь на время затухала. А этот призрак – живой или мертвый – будет вечно следовать по пятам!
На ум пришел сегодняшний пациент – Куколев, будто бы перенесший психохирургическую операцию. Нельзя было, связывая все эти события, не учитывать возможное участие Макса. Никто, кроме него, не занимался и гипнозом, и операциями на мозге, да еще при этом был одержимым! Грених сжал кулаки, чувствуя абсолютную беспомощность человека, которого заставляют играть в жмурки с вооруженными ножами разбойниками. Завтра ведь нужно будет поговорить с Мезенцевым и сказать ему, что Куколева оперировали.
Но он решил подождать, отправившись на следующий день к Мейерхольду, чтобы глянуть, велись ли приготовления к психологическим экспериментам.
Автобус подъезжал к Триумфальной площади, когда Грених увидел это несуразное четырехэтажное здание бывшего театра «Буфф-миниатюр», нынешнего ГосТиМа с центральной частью, украшенной полукруглой ромашкой – иначе этот архитектурный элемент назвать было сложно. Прежний его владелец Шарль Омон задумывал сделать вход в виде пасти дракона – ромашка, видать, была основанием барельефа. Над центральной частью выступал небольшой купол, справа возвышалась башенка. Двери имелись по центру, и еще один вход был справа под башенкой, но наглухо заколоченный лет десять назад. Соседствовал театр с кондитерской фабрикой, выходившей узким фасадом в три высоких арочных окна на Большую Садовую, и размашистым зданием Цирка, купол которого был виден издалека.
Пропустили Грениха быстро, без особых вопросов. Он поднялся на второй этаж в фойе с шикарными креслами по углам и с простенками, украшенными черно-белыми лицами актеров, большей частью Мейерхольда в разных ролях и его черноволосой Зиночки, толкнул дверь с табличкой: «Идет репетиция!» Остановился в нерешительности, но все же шагнул за порог зрительного зала и тихо прокрался в полумраке партера, усевшись на задних рядах, так, чтобы Рита не обнаружила его появления. На репетициях Константин Федорович никогда прежде не бывал. Она не позволяла приходить, боясь показаться неумехой.
Довольно просторный зал в тысячу мест, имевший два ряда лож, высокий потолок с лепниной и тремя люстрами, ровные ряды потертых кресел, разделенные широким проходом посередине, старый, но до блеска навощенный паркет. На стенах горели газовые светильники, перемежаясь с зеркальной майоликой. В глубине полукруглой сцены – сколоченные декорации: тонкие гипсовые колонны, плетеная садовая скамья и умело разрисованные панно с убегающими вдаль живописными германскими пейзажами: крыши вилл, река, белые стены церкви.