Грених сунул в руки санитару комплект, повернул к двери, собираясь выйти.
– А формалин мне выдадут? – протянул к нему руку Соловьев. Константин Федорович остановился, посмотрел на мальчишку, стоящего в одних трусах и прижимающего к груди форму санитара.
– Ты же руки себе сожжешь, дурья башка. Мой просто мылом чаще.
Грених заторопился в кабинет к Евгению Николаевичу. Тот встретил его неприветливо, хотя слыл по характеру человеком довольно миролюбивым. Озабоченно хмурился и фырчал.
– Костя, садитесь, – махнул он на стул перед своим столом конторского типа. – Дело есть, срочности небывалой. Сразу скажу, сегодня вам придется поработать в темпе, потому что заседание на завтрашнее утро назначено.
– Какое заседание? – нахмурил брови Грених, с опаской опускаясь на стул. – Завтра ведь суббота, Евгений Николаевич.
– Суббота, знаю. Будем решать, продолжать ли наши исследования гипнотерапевтического метода. С экспериментами над больными, которым вы стали позволять слишком многое, с театральными постановками, которые вы затеваете, превратив обычный сеанс в целое представление, нам мягко посоветовали заканчивать.
Почувствовав подвох, Константин Федорович ничего не ответил. Но в голове завертелись вихрем мысли, взметнулись, как снежный буран, а потом выстроились в стройный причинно-следственный состав. Кто-то что-то успел Довбне нашептать на Грениха. Клуб «Маскарад», очевидно, долго не протянет. Приглашенные скоро поймут, что их водят за нос, поэтому нужно было спешить устроить все так, чтобы профессора успеть выставить виноватым. Интересно, а трупы в черной пене они тоже на него повесить собираются? У него не было никакого алиби в те дни, когда происходили убийства. Он не ночевал дома и был у Риты, а ее, как иностранку, которая к тому же ходит в компании циркачей, окрещенных Мезенцевым цыганами, в качестве свидетеля могут и не принять, посчитают неблагонадежной.
– Вы должны будете подготовить доклад о проделанных сеансах, описать ваши методы, и тот, что использовали с племянником итальянского посла, тоже. Уж простите, назвался груздем, полезай в кузов. Взял на себя смелость такой выверт с иностранцем провести – придется в этом прилюдно сознаться. А я уж, как смогу, своими комментариями и уточнениями буду спасать вашу репутацию.
– Позвольте узнать, отчего такая срочность?
– А оттого, что гипноз слишком кому-то мозолит глаза, с газетных и журнальных страниц он не сходит и будоражит головы гражданам. Тут еще и преступный элемент взял на вооружение использовать гипноз во время ограблений и убийств.
Он долго смотрел на свои руки, перебирая пальцами бумаги, вздохнул и выпалил:
– Оставайтесь сегодня здесь, в институте, будьте на виду у людей. И вообще, будьте чаще на виду.
– Зачем это? – сорвалось с языка, и Грених не успел сделать вид, что воспринимает эти слова как добрый совет. Довбня что-то знал! Ну, разумеется, его поставили в курс дела и, наверное, даже объяснили, что в сложившейся ситуации принести в жертву неблагонадежного сотрудника будет лучшим из выходов.
– Сегодня… – Глава института посмотрел на небольшие настольные часы с ртутным маятником и со вздохом, в котором хорошо слышалось отчаяние, воскликнул: – Ох, уже десять часов, как время летит! В четыре это случилось. Найден убитым в своей квартире в доме № 24 на Мясницкой заведующий Мясницким отделом Промторгбанка. Он жил и работал в одном доме. Ваш сосед по улице, получается, может, знаете его? Герасим Степанович Фомин.
Грених стиснул зубы, кивнув:
– Его дочь Лида лечилась у нас. Развитие деменции, спровоцированное одним новомодным лекарством от астмы, заменяющим эфедрин.
– Верно. Она и открыла дверь грабителям, после легла в постель и благополучно уснула. Добудиться не могли. Труп обнаружили соседи, потому что грабители оставили дверь в квартире нараспашку.
Константин Федорович ждал, что Евгений Николаевич сейчас скажет, что на пороге квартиры заведующего возник он – профессор Грених, девочка узнала его по голосу, по манере говорить или еще как.
– Что случилось потом – она не помнит, внешность гипнотизера описывает расплывчато, ни цвета волос, ни глаз, ни уж тем более черт лица. Сергей Устинович сказал, что предыдущая жертва тоже… плавала. Вы же сами знаете, что во время сеанса гипнотизер управляет памятью гипнотика, он стирает из нее все, что ему неугодно, может внушить любой обман чувств и любые галлюцинации.
– В доме, кроме нее, никого вообще не было? Она была одна с отцом?
– Должна была быть домработница, но в четверг под вечер ее обычно отпускают на день. Так что дверь открывала сама Лида.
– Отец был в черной пене?
– Да, сидел в своем кресле, голова завалилась назад…
– В таком случае я должен ехать туда.
– Нет, звонил Мезенцев, просил предупредить, что на вызов отправился какой-то другой врач из Кабинета судебной экспертизы. Вас не застали.
Грених, едва поднявшийся со стула, снова сел, непонимающе опустив голову. Не застали или не собирались этого делать… События завертелись так скоро, что, кажется, ему не оставляют ни единого шанса. Он вспомнил о протоколе, что обещал написать Соловьев, и в сердце загорелась слабая надежда. Спасти как можно большее количество участников и обзавестись их свидетельскими показаниями – это все, что он мог сделать. Первым он вызволит Петю.
– Итак, я должен приступить к написанию доклада, – начал он. – Но один я не в силах вспомнить все случаи, все детали. Мне нужен помощник.
– Хорошо. Кого вы берете?
– Мне нужен Петр Воробьев.
– Но Петя больше не стажируется в институте. Он долго просил Мосгубсуд, чтобы те опять его взяли. Они его в очередь на июль поставили, насколько мне известно. Сегодня первое, он, скорее всего, с Мезенцевым.
– Без него я напишу сухую, скучную справку в два листа, за ночь на большее не способен. Петя два месяца ассистировал мне, у него потрясающая привычка все конспектировать. Да и пару раз сам сеансы проводил. Если вы у Мезенцева попросите его на ночь сюда – завтра будет написана блестящая работа, полная деталей и качественно аргументированная. Вы ведь не против, чтобы нам позволили продолжать? Гипноз – это вид терапии, а не браунинг за пазухой, нам нужно будет крепко постоять за собственное детище.
Довбня выслушал Грениха, молча кивая, мышцы его лица расслабились, губы тронула слабая тень облегченной улыбки. Если он и имел какие-то подозрения на счет профессора, если Мезенцев и успел ему что-то ляпнуть по своему обыкновению прямолинейно, то сейчас Константин Федорович худо-бедно себя реабилитировал.
Выйдя из кабинета главы института, Грених отправился вниз, в контору, чтобы позвонить Пете – в десять вечера он наверняка был уже дома – и в итальянское посольство. Снял трубку, набирая цифры 2–58-98, решал, стоит ли просить чрезвычайного и полномочного посла позволить его племяннику принять участие в завтрашнем докладе о гипнозе. И рискнул. Несмотря на то что у гипнотерапевтического метода складывалась в связи с убийствами дурная репутация, посол тем не менее позволил племяннику прийти. С радостью он поведал, что Серджио так осмелел, что собирается на какую-то карнавальную гулянку. Грених посоветовал не пускать того ни на какие гулянки в ближайшее время, чтобы не допустить рецидива, и еще раз подчеркнул, что ждет его завтра с утра на Пречистенке.
Вернувшись в свой кабинет, Константин Федорович сел за работу. К полуночи он оторвал голову от папок, анамнезов, записей и посмотрел на часы. Ощутив волну беспокойства, встал, намереваясь отправиться на Триумфальную площадь, в театр Мейерхольда… Вынул из-за пазухи список масок, что они составили с Ритой утром, пробежался по нему глазами. Петей может быть Призрак, Самурай, который ушел, или Раджа. Интересно, что сегодня будет происходить на сцене? Отправилась ли туда Коломбина?
Взял плащ, открыл было дверь, но вынужден был остаться, ибо столкнулся нос к носу с Довбней, который перед уходом решил зайти, посмотреть, как идет работа.
Они проговорили до часу ночи, Довбня ушел, оставив Грениха зарывшимся в кучу папок с чувством ярости, что приходится сидеть здесь, в тот момент, когда его пациенты подвергаются опасности. Он с горечью вспомнил о Рите, ее квартире, о событиях сегодняшнего утра.
Зачем следователь спрашивал его о том, когда он призывался? Неужели что-то роет? Тут не к месту всплыл в памяти налет австрияков. Загудело в ушах, Грених зажмурился, с неохотой вспоминая, как прибыл врачом в 25-й корпус, как его бригаду на пути к Люблину атаковали австро-венгерские солдаты, как его контузило, как встали у Жолкевки, как на пару с санитарами он таскал раненых из окопов, потому что не было свободных рук…
К двум ночи он силой выдернул себя из воспоминаний и вернулся к бумагам. Теперь у него полсотни психических больных и доклад по гипнозу.
Ближе к четырем в окне забрезжил рассвет. Петя, увы, так и не явился.
Еще через час солнце выбросило паутинки-лучи на подоконник. Грених обернулся к окну. По сине-золотистому полотну летнего неба над зелеными островами крон, меняя очертания, плыли, словно по экрану кинотеатра, белые перья облаков.
Тишина огласилась громким хлопком двери – к столу подлетел взлохмаченный, несколько бледноватый, с тенями под глазами Петя. Грених отодвинулся от стола и скрестил руки на груди, оглядев молодого человека с ног до головы подозрительным взглядом.
– Константин Федорович, – начал стажер. – Константин Федорович! Я… Я, как домой пришел, увидел записку соседки, что вы звонили и просили принести мои записи, тотчас сюда прибежал. Я принес… вот, – он поднял портфель.
– Времени сейчас сколько?
– Без пяти пять.
– Утра, – добавил Грених. – Я ведь просил вчера вечером зайти.
– Я не знал… Если б знал, явился бы незамедлительно, тем более вчера меня после выезда на Мясницкую сразу же отпустили, я не поехал в морг. Новый этот судмедэксперт не позволил, ни в какую, а ведь едва старше меня на год.