Петя в задумчивости прошел в партер и сел рядом с Гренихом.
– Как это все страшно звучит, – проговорил он тихо. – Если отбросить понятие гипноза, то можно ситуаций таких в жизни найти сколько пожелаешь. Вы никогда не задумывались, что и без гипнотизма одни другим внушают страх, тревожность и даже истерию? Бехтерев приводит в пример Яго, внушившего Отелло мысль о ревности.
– Да, и порой для этого ни Шарко, ни Бехтеревым быть не обязательно, не надобно знать ни основ гипнотизма, ни теории внушения. Многие, кто от природы склонен манипулировать окружающими, поступают согласно теории внушения в угоду своим интересам. Они делают это невольно.
– Вот матушка моя покойная, – встрепенулся стажер, – заставляла отца терпеть оковы ее предрассудков и каких-то тайных замыслов. Набожная была до чертиков. Поэтому меня отдали в семинарию, хотя отец фельдшером служил, и я хотел пойти по медицине. Она его в конце концов упекла в Преображенку.
– Твой отец болен был? Я не знал. Почему не расскажешь?
– Хвастать нечем – наследственность дурная.
– Что значит – дурная? – удивился Грених.
– Сначала отец спокойным был, вышел из больницы паинькой, а потом мать померла, да еще и царя расстреляли. И тогда он действительно с ума сошел. В больнице простой невроз лечил, а после выписки стал настоящим психом – такое вплоть до самой своей смерти выкидывал: уму непостижимые вещи, прослыл весьма эксцентричным человеком. Вздумалось ему получить дворянский титул! Кругом война, красные, белые, какой-то ужас, царя расстреляли, а он – дворянский титул. И талдычит свое и талдычит: я, мол, потомок Павла Первого. Павла Первого, представляете? И еще так уверенно! И женат он был едва ли не на трех женщинах сразу, не считая покойной матушки. В доме такой бедлам творился! Его женщины ругались, волосы друг другу на головах рвали. Меня из семинарии оттого и выперли с позором и проклятиями, я в ней год проучиться успел. Отца его женщины в конце концов бросили, а потом его убили красные – кричал, что он потомственный дворянин, вот и заработал пулю в лоб. Я тогда уже на рабфаке учился, а потом в университет всех звали – я и пошел. Даже экзамена не пришлось сдавать.
Грених, у которого голова разболелась так сильно, что он не мог двинуть шеей, повернулся всем телом к Пете и долго на него смотрел.
– Сочувствую.
– Спасибо, – вздохнул тот.
Они еще посидели, каждый в своих раздумьях.
– Иногда мне кажется, что я – не я, – произнес вдруг Петя. – А после посещения того маскарада, так вообще…
– Что «вообще»?
– Неприятное было чувство… Будто я не имею лица, личности, только маски меняю, отупение чувств какое-то. Что, если и вправду, свободы теперь никакой нет, личностей нет, и человека нет…
– Понесло тебя, Петя, куда-то не в ту сторону, – Грених поднялся и двинулся к дверям зала, оставленным открытыми. – Идем, пора закругляться. На сегодня достанет расследований. По домам.
Глава 15. Старые цыганские секреты
Когда утром в воскресенье Грених прибыл на Пречистенку, его ожидала вторая весть о смерти.
С Синцовым, поступившем вчера вечером – его привез Петя, – случился внезапный приступ эпилепсии. Младший ординатор в отсутствие Грениха по его велению должен был сделать укол бромистого калия, чтобы ослабить симптомы истерии. Ярусова приготовила шприц с лекарством, отвернулась, а тот исчез. Пока бегала, в недоумении искала, не понимая, то ли сама куда его по забывчивости сунула, то ли кто из больных успел стянуть, младший ординатор явился в палату, нашел у кровати больного шприц, оставленный так, словно медсестра его приготовила по просьбе доктора, и ввел вещество. Но в нем был не бромистый калий, а 10 мл камфоры. Врач не знал, что в эту минуту медсестра ищет шприц по всему этажу, ввел лекарство, велел больному спать и ушел. И калий бромида, и раствор камфары – бесцветны.
Пациент, пережив приступ, умер. В палате никого не было: больные проводили время за вечерним чаем в столовой, громко орал радиоприемник. Тело обнаружили только перед сном, бросились смотреть использованный шприц и по запаху поняли, что младший ординатор ввел камфару.
Кто мог подменить лекарство?
– Бутылек с камфарой тоже пропал, – поспешила добавить Ярусова, всхлипывая, – из шкафчика, где я храню медикаменты.
Грених сам провел вскрытие – результат подтвердил догадку.
Три с половиной мучительных часа опрашивал он потом служащих и больных: не появлялся ли кто из посторонних в коридорах, не видел ли кто странных, подозрительных личностей? Но чужие не заходили. Петя быстро передал Синцова Ярусовой и убежал, сообщив, что никак не могут найти Риту.
Пришлось вызывать Мезенцева.
Следователь прибыл в воскресный нерабочий день крайне раздражительным и на все просьбы Грениха помочь разобраться со странным случаем отмахивался, в конце концов зло бросив:
– Да это мог сделать кто угодно из ваших больных, Константин Федорович! Вы же им запросто ходить по коридорам разрешаете. Тоже мне институт судебно-психиатрической экспертизы! Зоопарк психов – вот ему правильное название.
Обыск не дал никаких результатов – бутылек с камфарой канул в неизвестность.
Узнавший о случившемся Петя примчался на Пречистенку к часу дня, неловко пытался утешить профессора, который ходил из угла в угол с напряженным лицом и стиснутыми челюстями.
Стенание прервал неожиданный посетитель.
Это был очень старый знакомый Константина Федоровича. Один из тех, кто вызвался добровольцем на сеансы в те времена еще до революции, когда братья Грених работали в Преображенке над своим первым трудом по гипнотерапии. Фокусник по роду занятий. За определенную плату он предоставлял свое сознание в угоду науке и институту Сербского, открыл множество способов и техник магнетизирования публики, бывших в ходу у цирковых иллюзионистов, чтецов мыслей и телепатов.
Грених потерял дар речи, увидев на пороге своего кабинета старичка с глубокими морщинами в лице, белыми как снег волосами, в черном, страшно старом и протертом во всех мыслимых и немыслимых местах шелковом фраке. Петя стоял в стороне, непонимающе хлопая глазами.
– Видите ли, – говорил фокусник, конфузливо переминаясь с ноги на ногу, – я уже заходил было к вам намедни, но не застал. Хотел поинтересоваться, от вас ли пришло приглашение на некий маскарад? Человек, что явился ко мне, и так, и эдак намекал, что от вас. Но прямо не говорил, плут. Думаю, что-то здесь неладно, надо к профессору идти, спрашивать.
– От меня? – Грених сделал удивленное лицо и бросил взгляд на Петю. – Простите, не понимаю.
– И я ничегошеньки не понял. Вот, явился выяснить наверняка, вы ли снова зовете в сеансах участвовать таким мудреным манером. Хорошенькая сиделка проводила меня в этот самый кабинет, ее Ритой, кажется, звали. Не знал, что у вас сюда сиделками иностранок берут. И впрямь лечебница все привилегированней становится. В прошлом году, когда с вами работали, здесь только арестованные больные были. Я просидел с полчаса, потом ушел, но по старческой забывчивости оставил приглашение у вас на столе.
Вот оно кому предназначалось быть Фокусником!
– Возможно, его выбросили во время уборки, – ответил Грених, удерживая за внешней бесстрастностью клокочущую внутри бурю. – Но уверяю, Вениамин Амвросиевич, не имею причастности ни к каким маскарадам. Если бы вы понадобились мне, я бы лично засвидетельствовал свое почтение, никого подсылать бы не стал.
– Слава небесам! А то ведь не пошел на угол Большой Садовой и Тверской, да еще ночью. А потом совесть замучила, вдруг вы обиду на меня возымели. Хорошо, что все разрешилось, – циркач лукаво подмигнул Грениху. – Мы, кстати, ведь соседствуем с театром Мейерхольда, цирк наш за углом. Весьма оригинальные постановки дают в оном заведении. Так и знал, что вы к ним никакого отношения не имеете.
Когда он ушел, Грених повернулся к Пете.
– Ты это видел? – развел он руками.
– Получается, что вас туда не приглашали специально, – удивленно проговорил он, сильно потирая покрасневший лоб.
– Я бы не узнал про этот маскарад, а мои пациенты – бывшие и, может, нынешние, сгинули бы к чертям.
– А вы никогда не допускали мысль, что за всем этим стоит… больной человек, ваш пациент, который все это затеял, чтобы… ну, или насолить вам, или ради какой-то таинственной, ведомой только больной голове, причине?
Грених призадумался, вернувшись к себе за стол. Опустил локти, уронил лоб на ладони. Под пальцами пульсировала беспокойная венка.
– Нет, – сказал он. – Это все тщательно срежиссировано, приглашения рассылались – как ты сейчас мог убедиться сам – будто бы от моего лица. Рассыльными брали шпану, которую искать потом что в поле ветра. Все реплики спектакля записаны на граммофонные пластинки, по сцене ходят актеры – думаю, мейерхольдовские. Им, видно, предложили халтурку, заплатили за участие в постановке, сути которой они не понимают – думают, что гипноз не всамделишный, что такого не бывает.
– А больные после маскарада этого с ума сходят…
– Поначалу и я так думал – за этим стоит больной. Да еще и мой брат. Но когда увидел все, обмыслил детали – пришел к выводу, что это все делается с целью закрыть наши исследования и опорочить меня. Я не удивлюсь, если вскоре о ночном маскараде напишут в газетах. Те, кто туда приходил по приглашению, и глазом не моргнув скажут, что оно было от меня. Потом всплывут психохирургические операции, которые производил до революции Максим в Петербурге. Никто не станет разбираться, что я не имел к ним никакого отношения. Одно время мы оба работали в Психоневрологическом институте у Бехтерева. Вернее, работал он, а я стажировался…
Грених замолчал. Его вдруг осенило невероятное воспоминание. Оно явилось и померкло. Константин Федорович некоторое время сидел с нахмуренным, озабоченным выражением лица и пялился в пустоту, точно больной старческим маразмом, позабывший куда шел.
– Петя, – сказал он. – Я раньше видел Шкловского.