Швецов наблюдал за странной улыбкой Грениха, не зная, как ее расценить. Минуту назад профессор чуть не раскрошил себе зубы от внутреннего напряжения, а теперь ухмыляется.
– Я понимаю, вы меня считаете за негодяя. Но, поверьте, я не Бармалей. Я – новый Дубровский. Я благородный разбойник! И если бы вы узнали меня получше, мы бы обязательно подружились. Я вас знаю, вы мне нравитесь, Грених. Вы сложный и интересный тип. Напомню, что именно я вытащил вас из запоя и морга Басманной больницы. Неужели вы мне не благодарны, хоть чуточку? Вы бы спились там, в этом ужасном месте. Я вас спас от страшной участи, а дочери вашей сохранил отца. А мог бы не жене вашей убийцу подослать, а вам. У Сацука бы тогда не дрогнула рука. К Асе у него вдруг нежные чувства проснулись… Я мог бы убрать вас тысячью разных способов! Возьмите деньги и разойдемся, черт вас дери!
Его лицо изменилось, брови взметнулись. Еще минута – и он повалится на колени.
– Я был у Ольги, она все рассказала, – усмехнулся Грених. – В Подмосковье живут дети убитого вами Георга Миклоша – вашего отца, с ними планируется провести очную ставку. И напоследок, подмена отпечатков пальцев обнаружена, Сербин допрошен и арестован. Торговать «марафетом» и держать опиумный дом? Даже не знаю, что хуже – это, Влад Миклош или все-таки перевязочный пункт.
Швецов закрыл глаза и замер с таким умиротворенным выражением лица, будто внутренне считал до десяти. Грених не ожидал от него никаких действий. В его положении предпринимать что-то было глупо – разоружен, стоит далеко от двери. Поспевал милицейский наряд: как раз в эту минуту с улицы раздался шум: голос Фролова, команды, топот ног. Через другую минуту голоса и топот ног доносились уже в распахнутую входную дверь летящими с лестничных площадок звуковыми вихрями, подхваченными эхом. Вскоре они будут здесь.
Но Швецов вдруг сделал такой неожиданный и резкий выпад в сторону, саданув Грениха локтем в горло, что Константин Федорович долгие несколько секунд не мог вдохнуть и видел перед собой только красно-желтые вспышки, чувствуя лишь, как падает, ударяется спиной, а из руки его пытаются выдернуть револьвер.
Грених не разжал пальцы. Милиция была на подходе, голоса приближались, натиск внезапно ослаб. Он насилу поднялся и сквозь черноту и красно-желтые пятна заметил скользнувшую к окну тень. От ножки стола все еще вилась привязанная к ней веревка из простыней. Тень мелькнула на подоконнике.
Грених заставил себя подняться и броситься следом. Он протянул руку к подоконнику, но поймал воздух. Швецов ускользал вниз. Грених видел, как он ловко, точно опытный верхолаз, сбегает по стене. Был ли кто-нибудь из милиции внизу?
Прицелившись вниз, Константин Федорович выстрелил. Швецов спрыгнул невредимый, пуля отскочила в двух шагах от него и в шаге от ужаснувшейся и пригнувшейся Майки. Толпа ахнула. Дочь все еще стояла на коленях подле лежащего теперь на спине Коли. Мальчик пришел в себя, согнул ногу в колене, рукой обнимал вывихнутое плечо. Рядом стоял автомобиль «Скорой помощи», санитары готовили носилки.
Швецов несся вперед. Грених набрал воздуха в легкие, чтобы не дрожала рука, и взял его на прицел. Сейчас уйдет, еще чуть-чуть, и угол Ольховской… Беспокойной черной мухой плясала над прицельной прорезью фигура прокурора. Выстрел. Швецов дернулся в сторону, зажав ладонью шею, но бега не прекратил, побежал, казалось, еще скорее, споткнулся, упал на одно колено, поднялся и скрылся за углом.
Фролов, который в эту минуту успел подлеть к окну и увидеть, куда ушел беглый преступник, тотчас отдал приказ преследовать его и поймать живого или мертвого.
– Он ранен, далеко не уйдет, – хрипло, оттого что все еще саднило горло, проговорил Грених.
Юлия ЛиПоезд на Ленинград
© Ли Ю., 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на молот в серпе, – и, как черт Солохе,
храбро покажем его эпохе, принявшей образ дурного сна.
Пролог
Заканчивался последний день уходящего 1928 года. 31 декабря, на носу Новый год, а в здании Прокуратуры в Столешниковом переулке все еще горели окна, следчасть Московского губсуда кипела работой, торопились закончить дела хотя бы к восьми. Делопроизводители, секретари, следователи и их помощники хлопали дверьми, стремительно носились по коридорам, поздравляя друг друга «С наступающим!» и тут же спрашивая, в какой отдел отправить так поздно явившегося за справкой, или жалуясь, что не поспевают сдать бумаги в архив. Кому-то отпуск не подписали вовремя, кому-то не выдали разрешение на железнодорожный билет. Молоденький следователь, только заступивший на должность, бегал из кабинета в кабинет, водя за руку старушку, наконец собравшую все необходимые свидетельства для своего дела. Доставили заключенных на допрос – помощник прокурора страшно разругался, требуя везти их обратно.
– Ну куда на мою голову? Через час рабочий день заканчивается… Хуже – через шесть кончится год!
Царила привычная суматоха, возведенная в трехкратную степень из-за праздника. За чернотой окон метель завывала все громче, дребезжали стекла, с улицы неслись отголоски пьяных песен, играла гармонь, пускали хлопушки, смеялись. А следчасть все жила беспокойным муравейником.
Но постепенно коридоры стали пустеть. Заключенных отправили обратно в ардом, за справками попросили явиться 2 января будущего года – секретарша-стажер куда-то сунула бланки протоколов, сейчас их не найти, старушка трясущейся рукой утерла глаза, делать нечего – тоже ушла. Стало еще тише. К восьми на этажах уже не бегали, все реже хлопали двери и раздавались голоса. Служащие уходили по домам, кто-то тайком, кто-то, громко крикнув «Сил моих нет!» – уходили, чтобы присоединиться к праздничным застольям в украшенных флажками квартирах, наполненных ароматами хвои, заграничных апельсинов, зажженных свечей и запеченной птицы.
И только несколько старших следователей, занятых разгребанием сводок за год, не спешили с уходом. В сентябре этого года в Прокуратуре стряслась неслыханная трагедия, потрясшая весь Наркомвнутдел, – бежал губернский прокурор Швецов, оказавшийся – ни много ни мало – австро-венгерским агентом Владом Миклошем, который в гражданскую войну служил в рязанской губчека под чужим паспортом и одновременно управлял целым полком дезертиров, засевших в одной из рязанских усадеб.
Шел третий месяц, как эта чертовщина всплыла наружу. Полетели десятки голов. Арестовали человек десять мелких чиновников и любовницу Швецова, суд над которой длился до сих пор. ОГПУ была поставлена задача сыскать если не самого шпиона, так хоть кого-нибудь из сообщников или свидетелей тех лет, когда дезертир и иностранный агент, завладев чужим паспортом, был назначен начальником рязанской губчека.
Следствие буксовало. Кто помог шпиону затесаться в структуры советского общества? Кто покрывал его? А кого – он? Так много вопросов и так мало ответов. Тесный клубок из событий и людей, казалось, невозможно было распутать.
До Нового года оставались считаные часы, а группа следователей, будто запорожские казаки, сочиняющие письмо султану, сидели в тесном кабинете вокруг канцелярского стола и ломали голову, какой отчет предоставить председателю ОГПУ Менжинскому, когда громко хлопнули дверью – примчалась, ковыляя, хромоногая поломойка Маша.
– Сморите, шо нашла! У его кабинета валялось, – взвизгнула женщина, выпучивая глаза в ажитации, тяжело дыша от быстрого бега по ступенькам. Лицо у нее было странноватое – калека с детства, перенесла какую-то болезнь костей – челюсть набухшая, перекошенная, глаза – щелочки, не разглядеть, какого цвета. И удивление не добавило чертам привлекательности. Следователи, отвлеченные от работы, замолчали разом и недоуменно воззрились на вбежавшую в кабинет кособоко прихрамывающую горбунью.
Кривыми, узловатыми, почерневшими от работы пальцами протягивала она несколько сложенных бумажек: железнодорожный разовый билет до Ленинграда и таинственную записку с указанием вагона и времени встречи.
– Билет еще не использован, выписан на имя бывшего помощника прокурора! Все-таки он тоже был повязан с этим прохвостом! – недоуменно вскричал первый следователь. Он быстро прочел бумаги, повертел их из стороны в сторону, глянул на свет и протянул через стол другому.
– Не зря его в Астрахань юрисконсультом на деревообрабатывающий комбинат отослали, – ответил второй, тоже прочитав и тут же передав третьему. – Что он может здесь делать? Кто-нибудь его видел в здании? Ему что, позволили вернуться? Или я чего-то не знаю?
– То есть как на его имя? Назад его не принимали. Что указано в графе «выдан»? Ага. Так и написано: выдан такому-то, такому-то, должность. Число лиц: два… Странно! – Четвертый быстро пробежался глазами по строкам и поднял оба листка к трехпалой казенной люстре, криво висящей под потолком.
Первый взял из его рук артефакты и обернулся к уборщице, бросив на нее строгий взгляд.
– Где, говорите, нашли?
– Прямошки под его дферью. Замок пытались вшкрыть! – прошепелявила та из-за ужасно кривых зубов и вздувшихся челюстей. – Я приметила надрез на бумашке, што на дферь налепили – наверное, шкреблись потихоньку, да я шпугнула.
– На этаже был кто?
Женщина наморщила лоб. Старательно припоминая, она принялась вытирать руки о серый фартук, медленно качнула головой из стороны в сторону.
– Не могу шказать. Ходили, но фроде бы фсе наши.
Следователь вернулся взглядом к билету.
– А кем выписан? – спросил его третий.
– Начальником билетной группы станции Москва-Пассажирская…
– Что за черт! Не может быть! – в сердцах стукнул себе кулаком по лбу четвертый, предчувствуя, что Новый год ему придется встречать, выясняя, что это за билет и кто его выронил. Понадеялся, наивная душа, успеть до восьми забежать за консервами в бакалею по дороге домой. Домашние его растерзают.