– Я? – Лицо Феликса вытянулось.
– Меня это тоже привело в замешательство. – Грених сцепил пальцы на столе.
Феликс вскочил со стула, сделал шаг назад, обвел комнату потерянным взглядом, будто ища спасения в окружающих предметах.
– Я? – вновь повторил он. – Но… как? Не может быть! Зачем? Зачем он это сделал? – Придвинул стул, сел и вдруг обессиленно спрятал лицо в ладонях.
– Сдается мне, один из вас лжет, – ожидающе глядел на него Грених.
– Ну конечно, он! – Феликс распрямился, лицо его сделалось решительным. – Чертов предатель. Он лжет, хочет теперь свалить все на меня… Ах, зачем я с ним связался! Ведь и в гимназии мы не ладили, он меня всегда дразнил жидовской мордой, хотя сам же и еврей. Пожалел убогого… А как вышло, что вы говорили с ним? Он здесь, в ИСПЭ?
– Да, его привезли на освидетельствование из ардома.
– И он до сих пор здесь?
Грених немного подумал и рискнул:
– Да, если хотите, мы его позовем. И вы спросите с него за ложь.
Он поднял трубку и, боясь, что Феликс следит за его действиями, знает правильные цифры приемного покоя и обнаружит игру, набрал настоящий номер. Пришлось сказать медсестре, дежурившей внизу, несусветную странность и получить волну удивленных вопросов, на которые приходилось давать не менее странные ответы. Грених попросил привести заключенного Вольфа Семена, если того еще не увезли обратно в ардом, несколько раз повторил невпопад «да» и «нет», положил трубку в самый разгар удивлений и стал ждать, мысленно считая до ста. Ему было не привыкать играть в подобные игры с больными. Но на этот раз было сложнее…
Мысль, что парень, сидящий напротив него, все же изумительный актер, которому позавидовал бы сам Мейерхольд, вилась над Гренихом беспокойным мотыльком.
А что, если ему откуда-то стала известна история Ольгиного знакомца? Что, если у него какой-то тайный замысел и он его планомерно осуществляет, и сейчас пытается вовлечь в свою игру и судебного психиатра, через руки которого проходили сотни преступников, пытающихся вывести свои преступления по одиннадцатой статье. Мол, они действовали в помрачении ума, а следовательно, нуждаются не в тюрьме, а в лечении. Грених давно научился вычислять малейшее притворство. Но здесь пришел в затруднение.
– Как вы сами думаете, зачем ему было возводить на вас напраслину? – спросил Константин Федорович, досчитав до ста.
Феликс помотал головой, издал тяжелый, убедительный вздох.
– Он болен, очень болен… Не понимает порой, что творит. Я хотел ему помочь. Я выбрал его лишь потому, что у нас была общая цель – Миклош.
Поднявшись, Грених прошел к двери, открыл ее, смотрел долгое время в пустой коридор, решаясь. А потом торжественно произнес, распахивая створку:
– Здравствуйте, Семен Осипович. Рад вас снова видеть. Проходите.
И тут с Феликсом произошла неожиданная метаморфоза, он страшно побелел, глянув на раскрытую дверь и пустой проем, сбоку от которого стоял Грених, делавший приглашающий жест некому невидимке. Грених думал, сейчас-то он и сломается. Любой нормальный человек, пусть даже и притворщик, хотя бы улыбнется такой глупости.
Но нет.
Белов вскочил, отшатнулся, вытянулся, как при столбняке, и грохнулся навзничь, потеряв сознание. Но едва Грених успел к нему приблизиться, он тотчас пришел в себя, поднялся и посмотрел на профессора с совершенно иным выражением лица, совсем другим взглядом.
Преображение было потрясающим, таким, что Грених дольше, чем должно, на него пялился с доброй долей удивления, к стыду своему, едва не раскрыв рта. Глаза Белова – теперь это был Вольф, совершенно точно – потемнели, стали почти черными из-за расширенных зрачков, черты лица ожесточились, появились морщины и выдающаяся жила на лбу, складки у рта, нос заострился, щеки впали. Он согнулся, будто имел сколиоз, и прошел к стулу, чуть прихрамывая. Именно таким Грених видел его в первую с ним встречу – в институте, но сейчас все эти отличительные черты как будто заострились.
– Чего вам от меня опять понадобилось?
Грених растерял все слова и мысли.
Чтобы окончательно всё не испортить, он молча подошел к столу, сел за него, опустив обе ладони на столешницу, прижав пятерни к деревянной поверхности, чтобы не дрожали пальцы. И решил молчать до тех пор, пока не уймет смятение внутри себя. Это было потрясающее зрелище, невероятное преображение. На его глазах исчез один человек и появился совершенно другой. Возможно, перед ним сидел первый пациент с диссоциацией личности в истории советской психиатрии.
– Я позвал вас потому… – Горло Грениха сковало льдом, говорить поначалу было трудно. Себе в помощь он призвал в памяти случаи с расщеплением личности, о которых он когда-то читал. «Вариации личности» 1888 года Анри Бюррю и Фердинанда Бюро, «Из Индии на планету Марс: Случай сомнамбулизма с вымышленными языками» Теодора Флурнуа и «Диссоциация личности» Мортона Принса. Отчего-то все они казались жалкими выдумками, наверное, потому что Грених впервые с таким столкнулся вживую.
– Я позвал вас потому, что только что здесь у меня был ваш товарищ – Белов.
– А-а, – равнодушно выдохнул тот, вальяжно рассевшись на стуле.
– И он поведал – слово в слово – ту же самую историю, что утром рассказали мне вы.
Так как этого события не происходило ни в жизни, ни в голове пациента, то здесь должен был произойти некий ступор, заминка с его стороны, больной мозг должен был забуксовать. Но Грених ошибся.
– И что? – так же равнодушно осведомился Вольф.
Грених опять замолчал, разглядывая новую ипостась пациента. Перед ним восседал нога на ногу бывалый агент охранки, в глазах тяжелый туман, свойственный рецидивистам и матерым убийцами, у него даже черты лица каким-то волшебным образом подвелись к описательному образу убийцы по Чезаре Ломброзо, появилось отупелое выражение, безразличие, челюсть выдвинулась вперед, стала тяжелой. Кожа от натуги приобрела еще более темный цвет, багряно-бронзовый, как у пьяниц, видно, пациент – или все же актер? – вынужден был с силой пыжиться, чтобы создавать эффект напряженного лица. На лбу выступила ярко-синяя жила, а на виске появился заметный след – шрам, которого не было на Белове. Ну это уж совсем какая-то немыслимая фантастика!
Потом Грених заметил, что правая рука Вольфа – пальцы – была испачкана в чем-то светло-бежевом. Вспомнилось, что отец его имел очень интересный вид деятельности – он был гримером для покойников. Значит, пока пациент носил личину своего альтер-эго Белова, шрам замазывал, а когда становился Вольфом, специальный состав с виска стирал.
Здесь надо отметить интересную деталь о шраме. Года три назад – это поведал отец Вольфа – у него случился приступ истерии, единственный в своем роде. В состоянии аффекта больной пытался лезвием для бритья вскрыть шрам, вырезать его, как бы избавиться от него. Воспаленный мозг решил, что такое возможно. Когда приступ миновал, Вольф – уже Белов, конечно же, – врал всем, что был у пластического хирурга, который обещал избавить лицо от изъяна, но на деле оказался шарлатаном и только сделал хуже. Поэтому, когда Белов использовал какую-то маскирующую мазь, все тактично избегали расспросов.
И сейчас тоже была им использована эта маскирующая мазь. Грениху сразу же стало интересно, как пациент ее достает: прямо ли на глазах у всех или тайком? А если требуется моментально переключиться с Белова на Вольфа?
Было бы хорошо попробовать заговорить с личностью без шрама – с Беловым – и посмотреть, что будет, как он вернется к прежнему образу?
Но Грениху пришлось заглушить в себе голос экспериментатора, которому и то, и это было любопытно исполнить с больным. Прежде надо договориться с Вольфом, может, обратиться к его совести, к чувству долга перед другом.
Но, увы, Вольф тут же признался, что он шизофреник, причем, говоря это, не скрывал, что намерен попасть под одиннадцатую статью и получить вместо тюремного заключения палату в психлечебнице.
– А че? Я ниче, я псих, мне все можно! Вон доктора Зигель спросите, она подтвердит. Я того… ку-ку. – И он присвистнул, покрутив у виска пальцем.
Разочарованный Грених долго смотрел на него, ожидая, когда же с его лица спадет – хоть чуточку – нагловатое выражение серийного убийцы, и раздумывал, как выходить из тупика, в который его загнал этот удивительный человек.
– Что, если мы позволим вам совершить ваш план разоблачения? – спросил профессор. – Люди, которым Белов угрожал по телефону, еще не получили от нас ответа, как им быть. Получается, все пока в силе. Что он намерен с ними сделать?
– Он жаждет только одного – чтобы тайное стало явным.
– Хорошо, – кивнул Грених, радуясь наметившемуся диалогу. – А что, если при этом вашем задуманном разоблачении будут присутствовать сотрудники угрозыска?
– Он только об этом и мечтает! Он уже туда заманил Агранова и Ягоду. Звонил им, воспользовавшись коммутатором в здании Прокуратуры, и пригрозил, если не явятся – взорвет поезд к чертям.
– Вы знаете Агранова? – спросил Грених; Белов-то знал, он посещал салон Лили Брик, где зампред Секретного отдела был завсегдатаем. А Вольф?
– Не-а, – прищелкнул языком Вольф, как самый настоящий уголовник.
– А Генриха Григорьевича Ягоду?
– Мне вообще до всех них нет дела. Я всего лишь посредник в великой задумке «Интеллидженс Сервис».
– Хм. – Грених откинулся на стуле. – Хорошо. А откуда вы знакомы с четой Месхишвили? Как на них вышли?
– Знать не знаю. Это какие-то Феликса делишки.
В какие-то моменты, когда Грених переставал верить в болезнь Вольфа, он опять допускал мысль, что история эта про винный погреб и пленников атамана была бессовестно украдена у кого-то. У Месхишвили, например… Почему нет? По внешности и по возрасту грузин был подходящей кандидатурой на роль того командира ревкомотряда, от которого явился Швецов в рязанскую губчека. Если Вольф имел цель изображать шизофреника, то ему понадобилось иметь в запасе и жалостливую историю для психиатров – да такую, которая желательно произошла на самом деле…