– Прыгай давай, – нахмурился Грених. – А не то передумаю.
– А что будет с Вольфом?
Константин Федорович прикрыл глаза, вздохнул. Когда он увидел, что характеры Белова и Вольфа и их истории стали вдруг как будто мешаться, он поначалу решил, что вот оно, доказательство того, что этот человек играет, – он начал путаться и противоречить себе. В тех источниках, где Грених читал о множественных личностях, авторы утверждали, что каждая – это отдельное государство. А у Белова-Вольфа, казалось, к концу такая в душе мешанина произошла…
Но нет, напротив, последнее преображение – яркое и искреннее, случившееся на глазах у Ягоды, стало прямым свидетельством его болезни. Он совершенно не путался и не противоречил себе, и продолжал четко держать грань между двумя своими личностями – тот слепой канатоходец над пропастью. Просто переходы у него осуществлялись столь быстро, что порой не мог уследить и Грених. Противоречие в восприятии себя, возведенное в немыслимые степени, по сути, и стало причиной его раздвоения. Для него оставалось важным пребывать в очищенной от скверны оболочке. Он хотел жить, но с наивностью больного стремился начать с чистого листа. Вольфа он отторгал… отторгал собственное «я»! Да, это было анормальным, это надо было исправить. Но…
– Вольф останется здесь, – нехотя ответил Грених. – Забудь о нем.
И, не дав Феликсу опомниться, Грених открыл за его спиной боковую дверь и выпихнул из едущего на полном ходу поезда, прямо в белоснежную мглу.
Эпилог
Подъезжали к городу, вдали горели огни, поезд стал замедлять скорость. Грених всматривался в белоснежное полотно под ночным небом, желая убедиться, что молодой человек не разбился, удачно спрыгнул. Ничего, успеет добежать до ближайших домов. Опасный он был, разумеется, – больной ведь, которому требовалось лечение и которого Грених – психиатр – только что отпустил на волю. И сделал это, конечно, не без труда.
Угрызения совести то и дело выпускали когти. Эх, такой редкий, малоизученный экземпляр, который, быть может, положил бы начало новым исследованиям больных с расщеплением личности… Все, что смог профессор успеть в рамках отведенного ему времени, он сделал: попытался пациенту растолковать его собственные чувства, которых он не понимал сам, рассказав ему его же историю, попытался вызвать сострадание к людям, которых он обвинял, дал ему возможность почувствовать поддержку… Не было понятно, насколько успешно прошел такой короткий эксперимент. Конечно, чтобы полностью излечить больного, требовалось больше времени, а еще нужны были стационарные условия и отсутствие таких страшных его врагов, как опозоренные чекисты.
Нет, другого морального выбора у Константина Федоровича не имелось, нельзя было оставлять его Ягоде на растерзание. Оставил бы у себя в ИСПЭ – на следующий день нашел бы убитым.
«Выпустил на волю сумасшедшего, наемного убийцу…» – сокрушался Грених, но в то же время верил, что после своего спасения из полыхающей усадьбы Вольф не совершил ни одного убийства, исключая Миклоша, конечно. Чувство ответственности у него было не до конца атрофировано, раз расщепил свою личность на темную и светлую сторону, он не был лишен благородства и чувства долга – он мстил не только за себя, он пытался помочь невинной жертве обстоятельств, Ольге…
– Довольно оправдывать себя и его! Что сделано, то сделано, – тихо сам себе прорычал Грених и, собрав на лбу морщину, наконец шагнул из тамбура в вагон, где его встретил разгневанный, бледный, со сверкающими глазами Генрих Григорьевич.
Ягода широко расставил ноги и упер кулаки в бока. Браунинг свой у кондуктора отвоевал. Никто не смог открыть вторую дверь, железка погнулась и будто намертво приросла к ручке. Все по-прежнему оставались в вагоне, сочувственно поглядывая на Грениха из-за спины зампреда ОГПУ, верно, теперь сочтя профессора без пяти минут трупом, которого прямо сейчас и растерзают на глазах у всех без всякого суда и следствия. Рука Ягоды, сжимающая браунинг, нервно подрагивала.
И тут Грених, оглядев лица артистов, вдруг понял, что эти благородные люди, а с ними и кондуктор единодушно приняли сторону Феликса. Они до последнего, как и сам Грених, не знали, кто он и какую роль сыграл во всем этом цирке, но почувствовали исходящую от него особенную энергию человека, за которым правда, – ангела карающего, ангела возмездия и справедливости с окровавленными крыльями. Они устремились в едином порыве спасти оклеветанного, затравленного, превращенного в больного от печальной участи тех, кто попадал в лапы ОГПУ.
Грених понял, что они из сочувствия устроили переполох нарочно, о, дети Мельпомены, кондуктор и даже уполномоченный Саушкин – они помогли побегу Вольфа…
– Вы дали ему бежать! – разъяренно вскричал наконец Ягода.
– Вы же слышали, я пытался его остановить, – равнодушно пожал плечами Грених и показал пустой браунинг. – Выпустил в него весь магазин.
Он хотел было сказать, что подстрелил, что труп Вольфа теперь потерян где-то в снегах под Ленинградом, но решил не доставлять такого удовольствия зампреду. И не разочаровывать своих невольных помощников. В глазах их, казалось, горел один вопрос: «Ушел? Успел?»
– Эх, знал же, что вы чертов лицедей, знал, что вы что-то такое затеяли. Спланировали, да? – лицо Ягоды перекосило от нервической усмешки. – Однако, Грених, вы окончательно обнаглели в этом своем ИСПЭ.
– Вы сами дали добро на операцию. Я действовал по вашему приказу и с вами сообща.
– Я дал добро, чтобы вы правду выудили из душевнобольного.
– Кажется, это я и сделал, – продолжал открыто смотреть на него Грених, но поймал взгляд Аси, и крылья, которые на миг выросли за его спиной, подарив эфемерное бесстрашие, стали опускаться. Он забыл, что давно не один, что если своей жизнью не дорожит, то у него теперь жена и дочь.
– Послушайте, Генрих Григорьевич, – просто сказал он, протянув руку Ягоде, – вы сами прекрасно знаете, почему мы вынуждены были пойти на этот цирк. Я вам все объяснил заранее. Мы не знали окончательно, тот ли он человек, его ли историю мы здесь услышали. Вы сами не смогли опознать его, хотя, как оказалось, были знакомы. Это была игра втемную.
– Не смейте мне тут рожи строить, профессор, тоже мне, – зашипел Ягода, наступая.
– Но зато теперь мы знаем все, – развел руками Грених. – У нас есть признание Вольфа или Белова – зовите его, как хотите. У нас есть его чемодан с украденными у вас документами и записка, доказывающая невиновность Бейлинсон.
– А сам он на свободе!
– Придется довольствоваться тем, что осталось, увы.
– Куда это вы клоните? – сузил глаза Ягода, не понимая, почему Грених говорит с ним таким простецким тоном, будто ничего не случилось, но в то же время открыто заявляет, что он-де теперь «знает все».
От злости зампред ОГПУ не мог собраться с мыслями.
Грених решил помочь. И обратился к нему еще мягче и доверительней, почти как к пациенту.
– Нам ведь не нужен шум, правда? Сейчас я вам поясню свою мысль. Будьте любезны, на пару слов. – И он чуть посторонился, открыл дверь в пустующий тамбур и сделал приглашающий жест. В вагон хлынул поток холодного воздуха.
Ягода готов был рвать и метать, крылья его носа трепетали, как у быка на арене корриды.
– Есть разговор. Уверен, вам он будет интересен, – настаивал Грених. – Ну не при всех же.
С каменным лицом и тяжелой неохотой опуская железный кулак, в котором был зажат пистолет, Ягода все же прошел в тамбур. Хотел толкнуть Грениха внутрь, но тот успел дать ему место для маневра, удар прошел вхолостую. Покачнувшись, Ягода захлопнул за собой дверь. В ушах звенел морозный ветер. Боковая дверь, через которую ускользнул Феликс, была открыта. Поезд все еще двигался, и лицо разом будто атаковали тысячи ядовитых ос – снаружи стояли крепкие минус пятнадцать, не меньше, вновь поднялась было успокоившаяся метель. Грених, оставшийся в одном пиджаке, почувствовал освежающую прохладу.
– Вы отпустили его, сумасшедшего, наемного убийцу, – процедил Ягода, в точности повторив все сетования самого Грениха. Ветер приглушил слова, но Константин Федорович обладал отличным слухом и почти умел читать по губам. – Вы помогли ему бежать! Да еще пальто свое отдали!
– Вы и сами понимаете, что это было единственно верное решение.
– Расстрел – вот единственно верное решение.
– Что-то мне подсказывает, вы устали от расстрелов. Вы и сами бы хотели отпустить этого волчонка на свободу. Он вам… – Грених сделал паузу, – понравился. Ну, сознайтесь, он вам симпатичен.
Ягода откинул голову назад, собираясь, видимо, рассмеяться, но лишь угрюмо хмыкнул – Грених смел говорить с ним, как с больным из отделения для буйных, будто гипнотизировал.
– Да не станет он использовать все, что нарыл против вас. Ему это неинтересно. Он был здесь ради Ольги и собственной мести. Он хотел уверенности в том, что невинную женщину, которой он обязан жизнью, отпустят из-под ареста. И отомстить Владу Миклошу.
– Благородный мститель, хотите сказать? – презрительно плюнул Генрих Григорьевич. – Никакой он не мститель, и уж тем более не благородный. Он клеветник, изменник родины! И лицедей! В его шизофрению я не верю.
– Перестаньте, – скривился Грених. – Приберегите эти ваши громкие заявления для партийных собраний, съездов и прочих сходок. Их здесь слышит только ветер. Мы оба знаем, как и артисты Мейерхольда, что Белов собрал весьма любопытный материал, вы бы не хотели его обнародовать. Но только тому, что он наговорил, никогда никто не поверит. А чемодана своего он не взял. Он ваш.
Ягода сдвинул свои черные кустистые брови на переносицу. В глазах промелькнуло удивление пополам с осмысленностью.
– Говорите прямо, чего хотите?
– Ему не поверят, потому что он сумасшедший. А я это, будет надобность, подтвержу.
– То есть вы готовы объявить его психически нездоровым? – На скулах Ягоды появились два алых пятна, порожденных не морозом и не неукротимыми порывами метели, а интересом и страхом. Он боялся за свою шкуру, которая теперь принадлежала Грениху, почти как шагреневая кожа в новелле Бальзака.