— Этому мрачному господину не идет подражать великолепной даме, какой мне видится Париж.
— Позвольте, я украду эту фразу. Да… придется представиться… Мне и хочется это сделать поскорее, и боязно. Всегда, когда приходится говорить, кто я, такое смятение берет, будто занимаюсь чем-то очень постыдным. Эрик Куаду — автор этой книги.
— Да? — Вера совершенно не наигранно удивилась, хотя уже знала, с кем имеет дело. — Вы писатель?
— Нет. — Тот улыбался, но в глазах промелькнуло облачко. — Автор одной-единственной книги не может зваться писателем. Эта история… — Он замялся, повернулся боком и облокотился о стену, встав еще ближе к Вере. Взгляд поверх ее головы, такой печальный, глаза с поволокой, густые брови чуть вздернуты, глубокие морщины пересекают высокий лоб философа. — Она явилась из ниоткуда. До сих пор не понимаю, почему именно мне.
— Написано просто потрясающе! Я провалилась в чтение и не заметила, как зашло солнце, я позабыла, куда шла.
— Спасибо… но лучше я сразу признаюсь, что украл сюжет, чтобы вы не продолжали смотреть на меня, как на гения. Я этого не заслуживаю.
— Все гении говорят нечто похожее.
— Нет, боюсь, не в моем случае… Черт. — Он опустил голову и, смущенно улыбаясь, с силой потер висок. — Почему так тянет на откровенность с вами? Я впервые вижу такой живой, неподдельный интерес, глаза горят совершенно по-особенному… и… это подкупает! Я автор-однодневка, мое имя забудут так же быстро, как…
— Кто он — Жан Живодер, ваш персонаж?
— Я его не выдумал. Такой человек жил на самом деле, в шестнадцатом веке, у него были свои мечты и чаяния.
— Но его убили! — подхватила Вера, очарованная знакомством с этим удивительным, открытым, творческим и живым человеком. Она начинала влюбляться.
— Став мертвым, бестелесным духом, он восстал против королевы, которая все политические вопросы решала кинжалом или ядом… Стойте, так я вам сейчас все перескажу, и читать станет неинтересно. — Он вскинул голову, словно отметая какие-то мысли. — Вы бывали в Лувре? Уже успели, наверное?
— Нет, что вы! Туда разве реально попасть? — вздохнула Вера.
— Сегодня четверг, он работает до шести.
— Ох, но уже половина девятого.
— И это хорошо. Пойдемте! У меня есть знакомые, которые откроют любые двери этого дворца. Вы увидите Лувр без толп туристов!
Он взял ее за руку так, будто они были знакомы всю жизнь, и повлек к лестнице.
Этот вечер Вере показался чарующим сном, о котором она даже не смела мечтать. Один из современных писателей Франции, успевший примерить венок славы, помнивший несметное количество историй из жизни королей и королев, о которых Вера читала у Дюма и Дрюона, знавший Лувр как свои пять пальцев, был сегодня ее проводником в мир прекрасного.
Она напрочь позабыла о пропавших мальчишках, о сыскном агентстве, о том, что должна была задать подозреваемому уйму вопросов, тем более что они то и дело напрашивались сами. Помешанный на биографии Екатерины Медичи учитель литературы, бесспорно, имел отношение к тому, что группа подростков отправилась на кладбище вызывать дух Жана Живодера, про которого Куаду написал целый роман!
Но Вера ни о чем не могла думать.
Куаду водил ее из зала в зал, находя для каждого экспоната интересную историю. Они останавливались у «Кодекса Хаммурапи», в котором было сосредоточено все жизнеустройство древнего Вавилона — Вера помнила лишь фрагменты из уроков по истории. Шли через зал Кариатид с изобилием античных статуй и видом из окон на павильон короля-солнца. Замерли у знаменитой Ники Самофракийской — крылатого существа без рук и головы, парящего над лестницей Дару на куске грубого, острого, как нос триремы, камня, своим образом отсылающего в эллинистические времена. А потом долго рассматривали «Раба восставшего» и «Раба умирающего» Микеланджело Буонарроти.
Эрик Куаду ограничился лишь парой слов в качестве справки об этих двух скульптурах. Но самозабвенно рассказывал о рабской доле, о гнете оков и бренности тела, о жизни и смерти тех, кого на самом деле изобразил великий скульптор Ренессанса. Рабами их стали называть только в наши дни — Микеланджело ваял пленников. И не просто пленников, а художников, творцов, находящихся под гнетом церкви.
— Этот еще борется, видны все его жилы и мускулы, напряженные от нечеловеческих усилий, вот-вот он порвет путы… Но нет, мгновение застыло в вечности. Другой раб сдался и повис в веревках. Его мгновение тоже застыло, но он пал раньше. Что выберете вы? Борьбу или власть отчаяния? Так или этак, а конец один.
У знаменитой «Моны Лизы» они почти не задержались: зал был неприглядным, стены перегорожены какими-то стендами. Эрик повел Веру смотреть полотно, в котором было больше жизни и красок, по его словам, — «Мадонну в скалах».
— Я верю, что в Лувре подлинник, — самозабвенно говорил он, приблизившись к картине в деревянной золоченой раме, повторяющей форму церковной ниши, а потом отойдя от нее подальше, чтобы не мешали блики от стекла. Он только что поведал о двух копиях картины, одна из которых хранилась в Лондоне.
— Посмотрите на этот синий цвет, на эту гармонию природы! Все кругом считают улыбку Джоконды божественной, не замечая, как подвергаются феномену «китчевости». Но разве не чудо горы и источник, выполненные в технике сфумато здесь… на этом полотне? Эту картину точно писал Леонардо! А ту, другую — его ученики. Разве не чувствуется присутствие бесконечности в сем крохотном отрезке стены? А цвет туники Мадонны, движения ее невесомых рук? Эти два младенца — Иоанн Креститель и Иисус, — объяснял он, — а фигура справа — ангел, покровитель Иоанна. Как думаете, какой из малышей — Иисус?
Вера едва успевала что-то осознать, увидеть, впитать, понять глубокий смысл слов человека, который был в этих стенах, как у себя дома, в то время как она оказалась среди столь величайших работ впервые и чувствовала себя утопленником на дне морском. Ежегодные походы в Эрмитаж сразу вылетели из головы.
— Наверное, тот, которого Мадонна держит за плечо? — проронила Вера и не угадала. Она поняла это тотчас же по лукавым лучикам, засиявшим в уголках глаз Эрика.
— Иисус сидит рядом с ангелом и благословляет Иоанна, указывая на его голову, которая чуть позже полетит с плеч. Но это история — летопись смерти. А нас интересует мгновение жизни. Замри! Не дыши! — Он взял Веру за плечи, и у нее подогнулись колени.
— Если смотреть на картину долго, задержать на ней взгляд… — он едва слышно зашептал ей в ухо, — то можно увидеть, как шевелятся, дрожат пальцы Мадонны, как дышат младенцы, услышать плеск воды и шум в анемонах и фиалках, шелест крыльев ангела, обернутых красных полотном… Если они все наклонятся чуть ниже, то рухнут в пропасть, так она реалистично изображена.
— Вы правы, если бы не вы… Я бы пялилась на распиаренную Мону Лизу, совсем не обратив внимания на «Мадонну в скалах».
— А вот и сам Иоанн Креститель. — Он отпустил ее, указав на маленькое темное полотно слева. А потом вдруг встал спиной к стене, наклонил голову, растянул сжатые губы в улыбке и возвел палец к потолку, повторяя изображение на картине. — Похож?
Вера прыснула.
— Если поработать бритвой.
— Ну уж куда мне? — Он взял ее под руку. — Есть здесь одно секретное место… Хотите посмотреть?
— Спрашиваете! Конечно, хочу, — ответила Вера, про себя добавив, что готова идти за ним хоть на край света.
— Вы не обидитесь, если не покажу вам Рембрандта? — Они опять зашагали сквозь залы. — Я не люблю его живопись. Он кажется мне ужасно гнусным и пошлым. Особенно омерзительны его офорты. Он писал уродство… Гойя тоже писал уродство, но оно было духовное, возвышенное. А уродство Рембрандта — плотское. Плоть и без того… Плоть надо изображать… — Он не договорил, видно, решив, что зашел в своей искренности слишком далеко. — Я покажу вам Ватто. Здешние его картины на самом деле скучные. Но он был членом Королевской академии, считается основоположником рококо. Есть одна картина… вот она чудо какая живая. Догадываетесь?
Они бежали вниз по широкой каменной лестнице. Вера едва успевала слушать и разглядывать беломраморные скульптуры, которых здесь было великое множество, — разбегались глаза. Фигуры прятались всюду: высились на пьедесталах у лестниц, выглядывали из арок и больших круглых колонн, стояли в простенках, лежали на мраморных диванах, висели на мраморных позорных столбах.
Когда они пересекали залы с расписными потолками, у Веры кружилась голова от изобилия рюш и кружев эпохи экстравагантного барокко. В галерее Аполлона она чуть не поскользнулась на натертом паркете и не свернула шею, разглядывая фрески в плафонах, выполненные в технике гризайль, — роспись не отличить от барельефа, до того иллюзия великолепно исполнена!
В этих стенах ходил сам Людовик XIV!
Из крыла Дэнон они должны были попасть обратно в крыло Ришелье. Зал Ватто находился то ли на третьем, то ли на втором этаже. Вера уже давно потерялась бы, застряв еще вначале, где-нибудь в квадратном пространстве, увенчанном пирамидальным куполом многоступенчатого двора Марли. Или так бы и топталась в крыле Сюлли, где недавно были обнаружены самые древние остатки Лувра — настоящий донжон, — не подозревая, что за ним следуют залы и галереи, которым нет конца.
Крыло Ришелье второго этажа встретило их мрачной средневековой лестницей с цветными витражами. В Лувре нельзя ходить из зала в зал напрямик, непременно нырять на этаж ниже и выныривать обратно через какую-нибудь взявшуюся из ниоткуда лестницу.
В зале французской живописи XVIII века были в основном светлые, голые стены и множество композиций с пейзажами, дамами в пышных париках и платьях. Но Эрик остановился перед огромной фигурой печального Пьеро. Полотно было размером полтора метра на два — почти в человеческий рост. Белая понурая фигура актера комедии дель арте взирала на явившихся потревожить его в ночи гостей.
— Это — Жиль. Я прихожу каждый раз, когда душит синдром самозванца, — признался тихим доверительным тоном Куаду. Веру взяла жалость. Его душа была обнажена, казалась такой уязвимой. — Прихожу и смотрю на этого несчастного человека, который не знает, кто он, зачем он, что он такое, почему одет в белое, должен плакать и смеяться для посетителей музея, а в прошлом — для явившихся в его театр зрителей.