– И что же, решил, что ваша сестра никому ничего не расскажет о чудесном возвращении прокаженного?
– Как она что скажет, если сама пошла в дом к прокаженному супы варить? Она у Даниловых служила с юности. Марк и Ева – близняшки, хорошенькие такие были, красивые, светлоокие, на ее глазах росли, любила она их всем сердцем. Со слезами расставалась, когда те за границу на учебу уезжали. Пока того случая с Болгарией не произошло, семья была счастливая, а потом… Потом выяснилось, что не все так счастливо у них, как они показать все старались. Один ребеночек, первенец, помер в младенчестве где-то в Швейцарии. Самый младший – Гриша – родился недоношенным и больным, его до девяти лет продержали в лечебнице в горах, в той же Швейцарии. Когда Марка потеряли, а потом и Еву, отправились в лечебницу ту и забрали мальчика. И начались хождения по мукам. Барыню будто подменили, стала она как не от мира сего, барин хмурый ходил. На Грише этом словно свет клином сошелся, сутками над ним тряслись, дрессировали все равно что принца австрийского. Мальчик был совсем плох, маленький, худющий, молчаливый, ни к чему не способный, в свои десять выглядел самое большее пятилетним. Марья его не выносила, потому как он совершенно ее не слушал. По Марку и Еве скучала. И когда Марка увидела, хоть и обезображенного проказой, хоть и под маской, узнала, обрадовалась, с радостью пошла к нему в Синие сосны служить. А там в Соснах особые порядки были. Марк с горя, что не окончил курса в английском университете, помешался на всем английском. Мол, хочу думать, что дом мой стоит в Уилтшире. Прислуга у него была сплошь выписанная из Британии. Видно, под влиянием его товарища – мистера Тобина, вдового теперь, ведь Ева померла от этой самой лепры десять лет тому назад. Вот и живут теперь они там втроем. Марк, товарищ его по университету, кажется, не то учитель он, не то библиотекарь, и дочка Эвелин. Живут тихо, закрыто.
Бриедис сидел с поникшей головой. Все это время он молил бога, чтобы ему попались свидетельства, что Марк Данилов мертв, что он не вернулся, никакой лепры не существует, а за всем стоит Тобин. Но нет… Как назло, припомнился рассказ отца, какой Данилов был развратник, соблазнил сестру.
– Вы говорите, живут с дочерью… Чьей дочерью приходится маленькая мисс?
– А чьей же еще? В 1886 году свадьбу сыграли мистер Тобин и Ева Данилова, через девять месяцев у них родилась Эвелин. Марья про девочку много рассказывала, та, чтобы не заразиться лепрой, в отдельном крыле расположилась.
– Что вы знаете о мистере Тобине?
Женщина призадумалась, сдвинув брови.
– Кроме того, что уже сказала, ничего. Передаю вам лишь то, что слышала от Марьи и до чего сама додумалась. Она тоже особо разговорчивой не была, но порой как начинала какие-то таинственные вещи рассказывать – волосы дыбом. Одна история о том, что старший брат младшего – ну, Марк-то Гришу – извести хочет, уже кое-что. Мало он прокаженный в город ездит, так еще и задумал мальчишкино наследство себе прикарманить. И способы у него какие? Масло задумал руками Марьи моей на него опрокинуть, отравить хотел. Странного – в таком духе – я от нее много слышала. Странного и путаного. Сидишь потом и часами думаешь, складываешь все, пытаешь уразуметь что к чему… Устала я от этого на душе груза, что-то там в этих Соснах неладное, богомерзкое происходит. Хорошо, наконец кто-то из полиции заинтересовался. Пойти самой, говорить такое – меня не поймут, за сумасшедшую посчитают. С души воротит, что Марья в чем-то замешана была… в убийствах! И сама умерла она странно. Вроде как от старческой немощи, вскрытия не делали. Но за три недели до кончины она все куда-то исчезала, а потом возвращалась бледная, слабая, едва доползала до кровати и ложилась спать. Вот тогда-то и принималась исповедоваться. Я доктора приглашала из Городской больницы, тот выписал какие-то капли, сказал – старческое малокровие. Но я же видела, что она только возвратившись такая. А потом отходит.
– Ну и что же? Что же? – Бриедис подался вперед, ожидая услышать наконец самый главный секрет. – Как он ее выкачивает? Вы узнали, как он выкачивает кровь?
Сестра кухарки тотчас замолчала, поглядев на пристава с настороженностью, будто спрашивала себя, может ли она ему полностью довериться.
– Стало быть, вам это известно?
– Известно! Говорите же.
– Говорить такое язык не поворачивается. – Женщина, опустив голову, принялась комкать черную бахрому шали. Лицо ее отливало бледностью, черты перекосило от омерзения. – Но как он кровь берет не скажу, не знаю. На Марье не было никаких следов.
Бриедис резко встал и принялся вышагивать по маленькой комнатушке, стуча тяжелыми сапогами по полу, с которого к лету убрали ковер.
– И она не сказала? Ничего об этом не поведала?
– Сказала только, что кровь барину нужна, чтобы свести с лица язвы. И он не одну ее использовал. У него была и молоденькая любовница…
Бриедис остановился, вынул из-за пазухи карточку Камиллы и показал свидетельнице:
– Она? Эта молоденькая?
Женщина протянула руку к столу, взяла сафьяновый футляр, вынула пенсне и, нацепив его на переносицу, глянула на изображение Камиллы в чуть подрагивающих руках полицейского.
– Если б я видела ту в лицо… Но, увы, здесь я ничем помочь не могу. Это же учительница? В газетах писали, она была обескровлена. Наверное, она и есть.
Бриедис выпрямился, с усталым вздохом убрал карточку в карман.
– Ну раз она обескровлена была, что тут думать? – отрезала женщина. – Она и есть любовница Марка.
Арсений замер, заложив руки за спину, глядел в сторону. Итак, что выходило? Марк вернулся откуда-то из лепрозория, засел в поместье, порой делает вылазки со скуки, убил уже второго человека, если не третьего. Ведь теперь неясно, что же с этим Тобином, о котором никто ничего не слышал много лет! Выкачивает каким-то мудреным способом кровь, думая себя таким образом излечить.
Он сел за стол, достал бумагу для протоколов и с соизволения свидетельницы записал ее слова.
– Возможно, вскоре вы понадобитесь для дачи показаний, – сказал он и вышел.
Но протокол отправился в ящик стола в присутствии, Бриедис протянул с ним два дня, ибо совершенно не знал, как подступиться к такому странному делу, как составить рапорт начальнику полиции. Стал перебирать в архиве незакрытые дела, в которых могли появляться детали с обескровливанием, но вновь был увлечен в водоворот других правонарушений.
Почти тотчас же еще одно дело привело к чиновнику, занимающему пост в Полицейском управлении. О смерти кухарки пришлось позабыть. Опять дотошного пристава взяли за грудки и велели поступиться совершенно неуместным чувством справедливости. Теперь ни к вице-губернатору, ни к губернатору Бриедиса не пустили, его помощник – штабс-ротмистр Михаил Ярославович Гурко встал спиной к двери кабинета в полицейской части и долго рассказывал Арсению, как издревле повелось нести службу полицейским чиновникам.
– Если еще раз моя коса найдет на чей-то камень… – начал сквозь зубы Бриедис. Но в лице Гурко появлялось одно и то же выражение после горячечных слов пристава, мол, да ради бога, я на твоем месте буду как мышь, часть процветать станет. И Бриедис вспоминал о мертвой художнице, которую продержать в морге разрешат до следующего четверга, а потом ее дело и дело кухарки Даниловых придется закрыть за неимением улик и подозреваемых.
Смерть Камиллы никого не растрогала, никто не приходил за нее просить. Убивать ее было совершенно некому, красть у нее было абсолютно нечего. Ценным не были даже ее картины, хотя она закончила какую-то громкую студию под руководством какого-то знаменитого парижского живописца. Смерть кухарки делала гибель Камиллы еще более необъяснимой для всех. Воистину, если сказать кому о таком – сочтут сумасшедшим, обсмеют. Бриедис знал, что искать, знал где, но Синие сосны были для него запретным царством.
Прошло две недели со смерти Камиллы, и в участок явился человек, одетый в черную крылатку. В руках – полосатый шарф, голова непокрыта. Юноша совсем не старше Данилова, служащий в Главной почтовой конторе на углу Карловской и Господской улиц. И прежде чем Бриедис, побледневший от ярости, ибо он узнал и крылатку, и полосатый шарф, и лицо негодяя, успел на него наброситься, тот поднял руки и скороговоркой поведал, что явился с повинной. Он долго мучился, что совершил нападение на полицейского, что ему вместо Данилова попался Бриедис, боялся, что тот действительно его сыщет, как обещал. Бледный, с трясущимися пальцами, горе-убийца даже сесть боялся перед столом пристава, жался в угол с поднятыми руками. Но Бриедис уже успел успокоиться и велел тому говорить.
Началось все как в рассказе кухарки: остановилась черная карета, его пригласили сесть, внутри сидел человек, одетый во все черное, на лице – чумная маска.
– Предложил двадцать империалов золотом, если я подстерегу Данилова, проживающего в нескольких шагах от почты, и оставлю в его теле этот кинжал.
Он боязливо положил на стол перед приставом стилет изящной английской работы. Бриедис сжал челюсти, глянув на длинный кинжал с изящным тонким клинком, рана от которого до сих пор ныла в сырую и дождливую погоду.
– Что, не получили своих денег? – холодно спросил он.
– Не нужны мне они! – со слезами на глазах вскричал почтовый служащий. – Бес попутал, каюсь. Двадцать золотых империалов на дороге не валяются, а этого Данилова я каждый день вижу, он учителем служит в женской гимназии, живет один в старом особняке, его убить – раз плюнуть. Тем более сейчас, когда из-за выставки весь город вверх дном. Вот я и подумал… «тварь ли я дрожащая или право имею».
– Тьфу, опять книжки. А не вы ли в вечер четверга 23 мая явились к нему домой с револьвером?
Парень побледнел и схватился руками за стул, на который все же сел.
– Нет, нет… я только клинком. И Ворон этот явился 25-го, в субботу. Я, правда, повиниться хочу, вот, даже эту крылатку проклятую надел нарочно, чтобы вы меня вспомнили. Купил, чтобы никто не узнал из почты… пять рублей истратил… а все зря. Проверить хотел… смогу ли…