– Так женись на ней! – кричали юные и порывистые члены клуба. Дом Кэмпбелла, бывшего когда-то мертонским преподавателем, но нынче зарабатывающим частными уроками, стоял в соседней деревушке, у ручья, окнами он смотрел на Мертон. И часто затевались в этом доме веселые вакханалии в противовес степенной жизни колледжа.
– Женись на ней! Женись! Запрягайте сани с бубенцами, едем в пансион, пусть он просит ее руки на глазах у девиц и учительниц. Пусть местный пастор освятит их союз.
Один Тобин сидел и молчал, обратив к Марку худое лицо с высоким лбом философа, большими серыми задумчивыми глазами, тонким, будто у мертвеца, носом и безгубым ртом. В нервных пальцах он держал свои синие очки.
– Это так прекрасно! – выдавил он и протянул другу ладонь, благословляя его своим мягким и теплым рукопожатием, не подав, однако, вида, что больно ранен этим признанием.
Наверное, Марк был не единственным, очарованным невысокого роста неведомо откуда взявшимся юношей, которому было больше лет, чем казалось. Он прятал глаза за круглыми затемненными очками, оттого взгляд его был еще загадочней, а речи таили в себе большие глубины. Будто, надевая эти синие кругляши на глаза, он впадал в транс, говорил, ни на кого не глядя и одновременно всем. Он нечасто открывал рот, но если делал это, то никто не мог возразить, хоть и речи его были очень тихи и просты. И это была не дешевая риторика, от которой все устали и которая казалась пошлой, а простые и правильные слова, как кисть археолога, расчищающая под песками привычных устоев крупицы истины. Слова, произносить которые вслух рисковал не каждый.
– Раз в тысячу лет, – сказал он Марку, – на землю сходит мессия, тот, кто рушит старое и возводит на руинах новое. В вашей любви к сестре нет ничего постыдного. Если Бог проповедует любовь, то он не отвернется от вас. Кто знает, может, вы и есть тот, кто будет нести весть перемен.
Эти его речи в конце концов дошли до ректора, и Тобину пришлось покинуть Мертон. Прощаясь, он сказал, что своим уходом дает возможность студентам учиться дальше и искренне желает Клубу Дуралеев жить прежней жизнью, его семье не ведать причин изгнания, а воюющим с ложью жить свободно и побеждать, ибо весь удар он счастлив взять на себя.
Пораженный этим жестом, Марк винил себя в его сборах, он пребывал в дикой агонии, глядя, как Тобин собирает книги в свой скромный саквояж, он не хотел терять обретенного брата. Ему не подобало идти на такие жертвы, он ведь даже не являлся студентом Мертона!
Марк бросился в ноги ректору, чтобы перевести удар на себя. И в Ригу вернулись все трое. Как никогда счастливыми, свободными, гордыми, что им удалось победить косность морали и непреклонного ректора. Свое отчисление Марк назвал величайшей из побед, первой на пути к реконструкции общества. Он смог найти в себе силу воли и не поддаться страху перед родителями, прежними устоями, требующими непременного диплома, и бросил в лицо ректору слова, изобличающие того в несправедливости к бедному библиотекарю. Древнюю историю он мог изучать по книгам и дома. С ним была Ева, которая, к радости всех троих, окончила обучение в пансионе и тоже была влюблена в Тобина, покорена им, называла братом, делая Марка самым счастливым на земле человеком. И ничто не могло разлучить эту дружную троицу, маленьким своим обществом походившую на литературное трио супругов Шелли и Байрона.
Из Тобина был восхитительный Байрон, красноречие которого покорило и отца, и мать. Отец не узнал поначалу, что сын не получил диплома, позволил поселиться друзьям в Синих соснах. Тобин держал себя так, что Лев Всеволодович уже помышлял отдать за него Еву. Матери же было известно и об отчислении, и о слабости сына к дочери. Она видела и то, как Марк разрывался между нею и своим новым товарищем, она видела его невымолвленную любовь к молодому англичанину, рисковавшую перерасти из духовной в плотскую.
Только сейчас Марк понимал, как она страдала, потакая вздорным капризам обожаемых детей, которых губил и в итоге изничтожил восторженный романтизм. Ее сердце было бы разбито, узнай она, к чему привел их показной декаданс и сколько в этом трио крылось порока, увидь она, с какой нежностью Тобин держит ладонь ее постаревшего сына сейчас и с какой нежностью отвечает тот названому брату, позабыв об ужасной смерти сестры.
Любовь Тобина была полна самоотверженности и величайшего великодушия, он не думал о себе, о терзающем его сердце чувстве, и с обреченностью больного, желающего всем казаться счастливым и сильным, настаивал на браке Марка и Евы. Видя в этом единении двух душ, зачатых в одной утробе, еще одну громкую победу над косностью, предрассудками, видя в этом шаг к переменам, Тобин первый допустил мысль, что если их союз освятит священник, то Лев Всеволодович смилостивится. Он примет новизну их воззрений.
– Людям все еще нужны материальные доказательства истины. Люди не умеют принимать собственных решений, – по обыкновению, тихо говорил он, как слепой мудрец в своих темных очках, глядя перед собой и выказывая чувство лишь теплым сжатием пальцев Марка, – поэтому они выбирают себе царей, министров, попов. Людям нужны доказательства их существования и значимости в виде званий, чинов, орденов. Человек умен, если имеет диплом, храбр, если он получил медаль. Человек наивно считает честными тех, кто не сидит за решеткой.
Он сам вызвался говорить с отцом Николаем. Новый приходской священник был молод, робок и не вполне осознавал, какую Тобин преследовал цель. Но какие это были беседы! Марку, почти кончившему отделение истории древностей, были, казалось, недоступны источники, из которых черпал знания бывший библиотекарь колледжа. Он знал все о египетских цивилизациях, о богах и перволюдях Адаме и Еве, о их детях, о детях их детей, настаивал на более пристрастном взгляде на слова из Священного Писания, мягко уводя отца Николая в лабиринты риторики, хитросплетения родословных из Ветхого Завета, предлагал узреть истину о браках и происхождении народов. Тобин священнику, а не наоборот, рассказывал, какие царили счастливые времена, когда первые люди вступали в браки с дочерями, дабы дать жизнь на Земле, и в каких значениях – туманных и не для всех очевидных – легли эти сюжеты в основу Библии.
– А вспомните рождения отца моавитян и аммонитян, а вспомните благословенный Древний Египет, великий Рим и мудрую Грецию, – Тобину мог позавидовать и Демосфен, и Цицерон, и Перикл, – весь сонм египетских, греческих, римских богов был связан родственными и брачными узами. Брак есть таинство любви, в котором двое становятся одним. Но коли сама природа одно разделила надвое, – намекал он на близнецовую связь Марка и Евы, – то лишь Ему и соединить их обратно в одно. Господь Бог установил таинство брака еще в раю, объединив души Адама и Евы, ибо вторая была сотворена из ребра первого.
Он убедил отца Николая освятить брак Марка и Евы. Но тот пошел на преступление не потому, что время жало, Ева уже была на сносях, – батюшка принял их союз сердцем. Он не смог остаться равнодушным перед лицом такой любви.
Три счастливых года они прожили в Синих соснах. Родители знали об их связи, хотя отец все еще негодовал, но Тобину всегда удавалось сделать ему какое-то внушение. Подолгу те закрывались в кабинете, в библиотеке. Тобин умел увлечь разговором, убедить. Только потом, когда все открылось, Марк понял, что, ослепленный возможным счастьем брака с сестрой, был обманут.
Тобин с прискорбием разделил с ним его отчаяние, опустил руки, признал, что был ослеплен желанием принести пользу и хоть каплю счастья в этот серый и бесчеловечный мир, признался, что больше не может сдерживать гнев Льва Всеволодовича. Оказалось, за три года ему не удалось сдвинуть мышление бывшего офицера Кавалергардского полка в свою сторону ни на йоту. Супруги прожили три года счастливой жизнью. А потом отец узнал, что Марка выставили из Мертона без диплома, разразился скандал. Он кричал, что отберет детей, Гришу и Еву.
Марк оторвал голову от мягкого мшистого камня могилы, обнаружив под собой красное пятно, и вспомнил, что должен спешить. Сгущались сумерки, тропка терялась во мраке, сплетенном туманом и подступающей ночью. Но железнодорожная станция Кокенгаузен стояла на том же самом месте, как и десять лет назад, и двадцать, маня желтым светом газового освещения, дорога шла через парк Левенштернов.
В парке Марку попалась пара: студент с юной барышней, прятавшиеся на скамейке под липой. Он не мог им открыться, что истекает кровью, но нашел другую причину просить помощи, сказал, будто приехал в Кеммерн на серный источник, но, кажется, потерялся. Молодые люди, удивленные, что странный пришелец ищет здесь один из курортов Взморья, отвели его к станции, с ужасом глядели в изъеденное язвами лицо и жалели его, девушка протянула ему платок. Марк понял, что успел ослепнуть на один глаз, когда трясущимися руками покупал билет, рассыпав по полу под кассой банковские билеты, которые кто-то из слуг сунул ему дома в карман. Он не доедет до Риги. С таким недугом ему это и незачем. Тобин выставил его, как паршивого пса, больше им не увидеться. Безжалостно растоптав разноцветье банковских билетов, которые он не потрудился поднять, Марк двинулся к платформе. За его спиной две женщины и целая стая носильщиков под насмешливым взглядом жандарма сгребали деньги в карманы.
Поезд затрясся, заохал и стал отъезжать. Пассажиры воротили глаза от человека в черном пальто, лицо которого было похоже на трюфель.
В окне замелькали темные гиганты деревьев, тянущие, как древние демоны ада, ветви-когти к окну, за которым прятался Марк. Ему показалось, что поезд закружило по спирали концентрических кругов диким вихрем, но из прострации его вывел кондуктор, голосом Вергилия спросив билет. Марк отдал бумажку с отпечатавшимся на ней ярким продолговатым пятном от его испачканного кровью пальца и отвернулся. Поезд мчался задом наперед, окно ловило последний закатный луч. И Марк увидел, что деревья объяты листвой, и это вовсе не демоны ада. Как давно Марк не видел лета, сияющей зелени Кокенгаузена, не дышал речным воздухом. Ему не дожить до утра, не увидеть, как рассветное солнце золотит молодую зелень лип. Потемневшее окно поезда вместе с пейзажем отражало картины прошлого.