сь, что господин ее хотел свести язвы ее кровью.
– Ах! – вдруг воскликнула Соня, в мгновение ока осознав, какая ужасная опасность грозит Эвелин Тобин. – Бедная девочка… она либо больна, либо вампир ее тоже ради крови терзает.
– Или терзал, – подал голос Данилов. – Если вы все это про моего отца, то он мертв и больше никого не тронет. Можно ли поскорее отправиться в Синие сосны? Я должен ее увидеть, свою сестру, Еву.
Он поднял голову и посмотрел на Бриедиса-старшего, ожидая его разрешения. Начальник полиции посмотрел в ответ, кивнув в знак понимания, и подошел к сыну.
– Ты понимаешь, что дело, за которое ты взялся, не существует? – молвил он, и в голосе его скользнула странная для такого большого человека обреченность.
– Как это не существует? – взъярился наконец Арсений. – Посмотри, отец, здесь четыре мертвых тела. Мы не можем в очередной раз списать все на несчастный случай или просто закрыть глаза. Монстр, который убивал… – Арсений бросил короткий извиняющийся взгляд на учителя истории. – Он пользовался своим недугом, как оружием для отмщения. Он успел заразить губернатора Зиновьева, приходил к Пашкову, чтобы тот, ничего о его болезни не зная, пожал ему руку, бывал у бывшего военного министра. И никто из них, поди, не признается ни в том, что лобызались с прокаженным, ни в том, что тот к ним являлся. Марк собирался идти к императрице Марии Федоровне! Потому что с ее разрешения подписали назначение его в один из полков, воевавших в Болгарии в 1885-м. И если хорошо просмотреть конторские книги семьи Даниловых, то мы найдем там благотворительный взнос в «Российское общество Красного Креста» в размере четырех сотен тысяч рублей. Вечно все вот так выставляется не таким, какое оно есть, умалчивается. Если бы Даниловы не пытались скрыть, что он болен лепрой, не засунули бы его в лечебницу против воли, не сбежал бы он оттуда, не стояли бы мы сейчас в морге в компании четырех трупов.
– Гурко это все понарассказывал? – спросил Бриедис-старший.
– Гурко ему продался за то самое «наследство»! – парировал Арсений. – Вы приставили к Тобину человека, а Данилов его подкупил.
– Вот что, идальго Ламанчский, дела нет, – глухо отозвался начальник, глядя в упор на сына. – Данилов, пропавший без вести, внезапно нашелся, Гурко застрелился, убив прежде из ревности свою любовницу, а мальчик с почты заглотнул цианид в порыве юношеской экзальтации. Дела не существует. Мне не нужны шум и лишние хлопоты в дни выставки.
«И если ты этого не осознаешь, – читалось в глазах отца, – то нет тебе места в полиции».
Установилось тягостная пауза. Пристав глядел перед собой, но взгляд его теперь не был пуст, он выражал горькое смирение.
Помолчав, Эдгар Кристапович повернулся к учителю истории:
– Данилов, можете ехать в Синие сосны за сестрой, которую ваши дед с бабкой добровольно отдали мистеру Тобину и нарекли Эвелин. Не рушьте хотя бы эту легенду, если не хотите, чтобы весь город только и говорил о ваших погрязших в пороке родителях.
– Нам нужен врач. – Арсений успел совладать с собой и тотчас согласился хоть на эту приватную возможность наконец попасть в Синие сосны. – Девочке может понадобиться помощь. Неизвестно, что там произошло, может, помощь понадобиться еще кому-то. Тобину, в конце концов.
– Вот на англичанина мне пуще всего наплевать. Его беды – дело становых полицейских частей кокенгаузской мызы. Сам увяз в этом болоте, по своей охоте, прельщенный приданым русской барышни. Валерьян Сергеевич, – обратился Бриедис-старший к прозектору, – поедете?
Тот вздохнул и снял монокль, принялся в раздумьях протирать стекло платком.
– Они там живых надеются найти, а я по части живых не вполне пригоден. Ни штопать не умею, когда кровь фонтаном, ни инструментов необходимых нет. Вот если человек мертв, тогда другое дело, он тих и благостен, как ангел, а если жив – простите великодушно, тут я вам не помощник.
– Все, что могу, – телефонировать кокенгаузенскому становому, чтобы он отрядил вам парочку своих урядников. – Бриедис повернулся к Соне, сделал короткий поклон: – Честь имею.
И вышел.
Глава 16. Конторские книги
Данилов не питал никаких иллюзий. Когда пристав с перебинтованной головой в госпитале заговорил о лепре, Гриша даже не допустил мысли, что он бредит. Любая, самая крайняя нелепость не могла теперь удивить его. Он ожидал всего и давно предчувствовал, что засевшим в Синих соснах Дракулой, за которым они с Соней охотились, как заправские следопыты, был его беглый родитель.
Так и случилось.
Но как бы Данилов ни ненавидел его, как бы ни клял в сердцах, все же не представлял, что сердце встрепенется от щемящего чувства встречи с человеком, подарившим ему жизнь, и тотчас пропустит удар от горького осознания, что его уже нет, он мертв, бездыханен, он на столе в прозекторской и не посмотрит в ответ, ничего не скажет больше…
С тех пор как Гриша узнал о тайне своего рождения, в памяти, как вспышки, загоралось то одно, то другое воспоминание. Он боялся, что просто слишком много размышляет о своем трехлетнем возрасте, что сознание принимается подсовывать ложные картины. Не раз Данилову казалось, что он помнит прошлую свою жизнь в царствование Рамсеса и неспроста видит во снах египетскую письменность, а сны про рыцарей-меченосцев уверяли его о связи с Орденом братьев меча. Начитавшись до одурения, он порой не мог понять, кто из людей исторические персоналии, а кого он знал на самом деле. Такое с ним случалось, увы, как со всяким привыкшим к одиночеству человеком.
Но сердце сигнализировало отчаянным биением при мыслях о Синих соснах. Гриша совершенно точно видел прежде эти сосны у реки Перзе, он помнил ее воды, дом, смех матери – той, другой, настоящей, юной и прекрасной. Он помнил отца, задумчивого и тихого, тоже юного. Он помнил, как, засыпая, разглядывал лепнину на потолке в детской спальне, в гостиной. И этот потолок находился не в особняке на Господской, а где-то в очень уютном, тихом, родном месте. Он помнил его.
Он помнил себя трехлетним!
Когда все трое – Гриша, Соня и Бриедис, – а с ними и надзиратель Ратаев поднялись из холодного и темного морга на свет, вышли на Театральный бульвар, слились с толпой, идущей к Бастионной горке, и вместе с нею молча в потоке и гомоне дошли до серокаменного Городского театра, Бриедис вдруг схватился за чугунную ограду театра и остановился.
– Гриша, мне кажется, ваш отец тут ни при чем, – сказал он. – Здесь что-то не так, что-то не сходится. Он с ножевым ранением сел в поезд и приехал в город. Зачем? Ведь у него в Соснах врач, который придумал мудреный способ вытягивать кровь из глубокой артерии языка. У него штат слуг! Миссис Маклир, в конце концов. Зачем он бежал в город? Это глупый и нелогичный поступок.
Слова тонули в звуках толпы, но Данилов и Соня его хорошо слышали. Гриша слабо улыбнулся, покачал головой, искоса посмотрев на навострившего уши Ратаева.
– Я не знаю. Он наделал много глупого и нелогичного в своей жизни. Гурко тоже застрелился, не смог жить с мыслью, что болен проказой.
– Этот Гурко… – Пристав стиснул кулак и прижал его ко лбу, будто силясь придержать поток мыслей. – Сдается мне, он не знал, кто сидел в подвале, а кто ему денег давал, надевши маску. Он принял деньги, и ему было все равно, от кого. А когда заразился… уже было не до выяснения. Чего мы не знаем, по-прежнему не знаем, – кто этот Тобин и что с ним?
Бриедис выпрямился, кивнул самому себе и сделал еще два шатких шага вдоль ограды Городского театра.
– Мы поедем… поедем туда сегодня, сейчас. И все встанет на свои места.
– Я с вами! – взмолилась Соня.
Бриедис даже не посмотрел на нее. Его лицо напряглось, на виске вздулась жилка, краска, было вернувшаяся на скулы, сошла, будто он опять стоял перед отцом, ненавидя, боясь и одновременно готовясь вступить в схватку со всем светом.
– Нет, Софья Николаевна, вам там больше делать нечего, – отозвался он голосом чревовещателя.
– Но, Арсений, но, Сеня … – На глазах Каплан выступили слезы. Невзирая на то что они стояли посреди улицы, она схватила Бриедиса за локти. Тот стоял, выпрямившись, и не двигался. Данилов не смог глядеть на эту сцену, отошел и отвернулся. Ратаев тоже ретировался на три шага к крыльцу театра.
Сердце Гриши больно скрутило от жалости к ученице, которая умом и находчивостью не уступала приставу, а может, в чем-то даже превосходила, но тот был непреклонен и воспрещал ей всякое участие, постоянно вынуждая выкручиваться, чтобы обойти запреты. Она жила этим расследованием, она могла придумать столько удивительных вещей, она распутывала тугие узлы истории и делала это с поразительной ловкостью. Но в то же время, а это в полной мере оправдывало негодование Бриедиса, стезя дознавателя несла много опасностей. Сам он, весь избитый и тяжело дышащий, дважды чудом избежал смерти, как он мог позволить через то же самое пройти и ей? Но и Соня – крепкая духом и решительная – не имеет ли она на свою жизнь больше прав? Какой нелепый парадокс: оба правы и не правы одновременно.
– Арсений, неужели я не была вам полезна? – дрожащим голосом проговорила она. – Неужели вы будете так жестоки?
– Я благодарен вам за все, но в поместье вы не поедете. Это приказ.
– Вы не муж мне, чтобы отдавать приказы.
Данилов глянул аккуратно, искоса. Оба стояли с лицами, полными такой отчаянной ярости, что в страхе он отошел от них еще на шаг. Казалось, вот-вот посыплются искры и загремит гром. Мимо ходили люди, проезжали экипажи, все спешили, кто к павильонам, кто к африканской деревне или кататься на гондолах, а они замерли и, не замечая ничего и никого вокруг, смотрели друг на друга так, будто сейчас сцепятся.
Соня в конце концов, от обиды всхлипнув, сорвалась и пустилась бежать к Бастионной горке. Мелькали черные ботинки, мелькал подол ее юбки. Она неслась, рукой придерживая готовые растрепаться волосы, резво оббегая прохожих, пока не исчезла на повороте.