– Это была честная дуэль…
– Покажите, как вы держите нож. У вас сильно изъедены болезнью пальцы, чтобы держать его в драке и сделать удар, который мы видели, именно в поединке. Взять-то его вы, может, и возьмете, но удержать в поединке – вряд ли. Вы всадили в него лезвие только потому, что он не оказывал сопротивления. Так ведь?
Тобин молчал, глядя на него огромными глазами монстра, в котором, казалось, не осталось ничего человеческого.
– Правильно, я не мог удержать ножа, насилу поднял его с пола… Но он… он дал себя ударить. Нарочно! Он хотел смерти.
– Не сочиняйте, Тобин. – Бриедис продолжал держать его на мушке, потому что в какой-то момент вдруг ему показалось, что разоблаченный и обозленный англичанин кинется из своего угла как бешеный пес. – И самое главное, для человека хворого и заточенного к тому же в темноте сырого подвала, вы что-то очень уж больно подвижны и разговорчивы. Чего не скажешь о девочке, которую мы нашли наверху в спальне.
– Моя дочь, моя дочь, – застонал тот, – что с ней?
– Не ваша, а Данилова. И если мне не изменяет память, то, скорее всего, именно он был в заточении здесь, но не пять лет, а все шестнадцать. И вы нам расскажете, как вы сделали его пленником, его сестру – своей супругой, детей – сиротами. А мы послушаем и решим, как вас наказать.
Он махнул револьвером, приглашая всех выйти, потому что темноту, смрад и сырость было уже невозможно сносить: Соня стояла бледная, прижимала платок к лицу, Данилов поддерживал ее за локоть, сам едва держался на полусогнутых ногах, Даша в бурнусе тяжело дышала. Выходя, она сняла перчатки и шарфик, оставив их в углу камеры.
– Эти камеры – часть большого лабиринта, поэтому лучше пусть с мистером Тобином останутся урядники до прихода санитаров, – сказал Данилов, и Бриедис, поняв, что Гриша боится побега, тотчас распорядился, чтобы те остались.
Компания поднялась в гостиную, все – утомленные и пораженные зрелищем того, как порой безжалостен недуг, – расселись на креслах и диванах. Даша напомнила, что по прибытии в город всем придется сжечь свою одежду.
Бриедис сидел молча, уронив локти на колени, отчего-то не ощущая удовлетворения от произнесенной им разоблачительной речи. Может, позиция молодого, здорового офицера против убогого больного была не вполне справедливой? Может, он не до конца считал себя правым? Может, предчувствовал, что совершил поспешность?
– Я бы не стала так быстро ставить диагноз, – резанула Даша, но с чувством неловкости в голосе. После увиденного она растеряла часть былого настроя, но не бдительность. Бриедис посмотрел на нее с упреком. – Бывает, что лепра очень долго не проявляет себя, ее путают с другими кожными недугами. С псориазом, витилиго. Очевидно лишь с первого взгляда, что Тобин болен давно, а Марк и Гурко – сравнительно недавно, но может случиться и наоборот. Тобин мог быстро заразиться и быстро сгореть, а Марк, напротив, заразиться и жить с небольшим увечьем, поддерживая свое здоровье сыворотками.
– Он для этого использовал кровь! – тотчас встал в оборонительную позицию пристав. – Гурко уверял меня, что, несмотря на видимую алогичность, это ему помогало.
– Одно другому не мешает, – пожала плечами Даша.
– Мне так его жаль, – включилась Соня. И, повернувшись к Данилову, направила ему молитвенно сложенные ладони: – Прошу вас, Гриша, мы должны сейчас распутать эту загадку. На чашах весов – ваш отец и мистер Тобин. И нельзя совершить ошибки, обвинив ни в чем не повинного человека в тех злодействах, что совершил монстр в птичьей маске. Я только хотела сказать… – она запнулась, закрыв глаза, – что Марк Львович выглядел совершенно не как человек, просидевший в заточении. Он был вымыт, подстрижен, брит. Его ногти несли следы маникюрной пилочки. Я разглядела в тот день все. А человек, которого мы сегодня видели… Следы его страданий невозможно объяснить иначе как долгим заточением.
– Соня, Тобин мог к этому готовиться! В его распоряжении было шестнадцать лет, чтобы придумать, как избавиться от пленника, как его для себя выгодней использовать. – Бриедис поднялся, принявшись вышагивать по белому ковру и пачкать его подвальной пылью. – Год, два не бриться, не стричь волос, чтобы, когда его дурацкие, неумелые попытки убить Гришу вскроются, выставить вместо себя того, кто и мотив бы имел, и скрывался бы будто беглец. Ведь если бы Гришу убили, как Тобин, так и Марк – оба могли бы предъявлять права на наследство. Один – в качестве последнего Данилова, другой – в качестве супруга последней Даниловой. И между ними обоими Тобин проигрывает, ведь Гриша и Ева – не его родные дети, и он может оставаться к ним безжалостным. Вот он и сотворил себе такое алиби – заточение. Кроме того, ему хорошо известно, что убийство на дуэли без секундантов наказывается ссылкой на поселение, которую ему заменят на лепрозорий. Это самое большее, что ему грозит. Ну а с хорошим адвокатом, с его деньгами и актерским талантом дело кончится оправдательным вердиктом суда.
Арсений перевел дыхание, сжав кулаки.
– Не верю, что Марк мог подсылать убийц к сыну, а дочь держать в таких страшных условиях, что она даже не развилась из девочки в девушку, так и осталась хрупким и маленьким ребенком в девятнадцать лет.
Он повернулся к Грише:
– Я сделаю все, чтобы вашего отца оправдали. Если мне это не удастся, я вернусь обратно в Казань. Значит, я – дурак и мне нет места в полиции.
Именно с этими словами, с рассказом о спасении Тобина и дочери Данилова и собственными соображениями на их счет Бриедис опять отправился к отцу в Полицейское управление. Тот выслушал сына молча, без попыток надавать привычных оплеух.
– Вернешься в Казань, в полк? – сказал Бриедис-старший, будто услышал только это.
– Да, отец.
– Ну хорошо, – согласился он. – Срок тебе – неделя. Если удастся расколоть британца, позволю тебе остаться в полиции, если нет – духу твоего чтоб здесь больше не было. Все будут жить прежней жизнью, Даниловы – своей, ты – в полку, Соня выберет себе в мужья солидного, надежного супруга, а Тобина пристроим в хороший лепрозорий.
Неделя истекала через два дня. Санитары, державшие прокаженного в больнице, уже ненавидели пристава, врачи, едва его встречали, принимались уговаривать разрешить перевезти больного в колонию под Санкт-Петербургом, где недавно был открыт лепрозорий. Бриедис ломал голову.
Если допросы, которые учинял он Тобину, казались верхом инквизиторских пыток, то встречи с сестрой Данилова, которому было поручено добыть от девочки какие-нибудь сведения, не пугая ее и ничего толком не объясняя, поскольку правда могла взволновать ее, больше походили на тайное свидание Габриэля Монтгомери и Дианы. Сравнение сие, разумеется, принадлежало Соне, которой Бриедис рассказывал, как идет ход допросов. Арсений, к стыду своему, не знал, кто такой Монтгомери и уж тем паче – кто такая Диана, но считал, что свидания эти были именно как тайные.
Данилов извелся с самого начала, как Ева была найдена, и всю неделю страдал сначала в ожидании, когда она очнется, потом – когда заговорит, потом – когда ему разрешат ее увидеть.
Девочку определили на карантин в одиночную палату с двумя окнами, в то же отделение, где держали Тобина, но в конце крыла. Данилову разрешили зайти, только если он пообещает не подходить к ней ближе чем на три аршина. Ему поставили стул у противоположной стены. Ева – крошечное, как эльф, создание, одетая в коричневое шерстяное платье не по размеру, сидела на постели против брата и смотрела на него во все свои огромные серые глаза со смесью страха и обожания.
Данилов отвечал ей взглядом, полным сожаления и теплых, нежных чувств.
Первое свидание брата и сестры продлилось полчаса, но они очень друг друга смущались и успели обмолвиться лишь парой неразборчивых фраз.
Бриедис стоял в дверях, наблюдал, чтобы Данилов не позабылся совсем и не пытался подойти к ней.
И только на третий раз учитель вспомнил, что ему дали фотографические карточки Марка Данилова из морга и Тобина. Он попросил ее сказать, кто из этих двух людей ее отец.
Она долго разглядывала карточки, потом покачала головой.
– Ни одного из них я не знаю, – тихим голосом сказала она по-английски. – Хотя вот этот, с закрытыми глазами… – она указала на Марка, – очень похож на вас.
Данилов с жалостью смотрел на сестру, которая не знала ни отца своего, ни брата, не знала толком, сколько ей лет, по-прежнему считала, что ей пятнадцать. Хотя она-то, прожив всю сознательную жизнь в темноте, и выглядела совсем еще девочкой. И несмотря на то что с Гришей они были близнецами, с ней рядом он казался, как никогда, рослым и дюжим.
– Но разве он не приходил к вам все это время?
– Приходил, много приходил… мы играли на рояле, мы пели. У него дивный голос. Но эти люди на фотографии – не он. Его лицо было тонкое, с большими серыми глазами.
Но у Тобина глаза тоже были серыми.
– А волосы?
– Не помню, кажется, русые… нет, не помню. В моей комнате было темно. Я была очень маленькой, когда он тоже заболел. Он ходил в маске, потом пришел и снял ее. У него на лице оказались язвы. Но мне было все равно, я его люблю и таким. Мы были счастливы и жили, почти не вспоминая о болезни, но потом он опять стал приходить в маске, говорил, что его лицо совсем уродливо.
– Когда вы последний раз видели его без маски?
– Три Рождества назад, нет, четыре. Пока моя болезнь тоже не стала проявляться…
– Тоже? Но ведь вы не больны.
– Я больна. Поэтому мне нужно было находиться в темноте. Если бы это было не так, то меня бы сейчас отпустили. Но меня вновь заперли, в этой лечебнице. Значит, я ошиблась, думая, что… выздоровела. Я так ошибалась!
– Нет, это всего лишь карантин. Ты не больна!
Ева слабо улыбнулась, оглянувшись на дверь, в которой стоял пристав, будто постовой в своем строгом мундире.
– Кто этот человек?
– Это полицейский. Но он не понимает английскую речь, поэтому вы можете говорить со мной открыто, – не моргнув глазом солгал Данилов. И Бриедис внутренне одобрил эту невинную маленькую ложь, вернувшую испуганным глазам Эвелин успокоение.