– У вас подруга – журналистка. Я могу ей рассказать, как весело живет молодежь в нашем любимом городе, экологической жемчужине Поволжья. (На лице Ольги Петровны отразилось сильное удивление.) А что мне еще остается делать?
Оля позвонила Ланцевой:
– Анечка, ты скоро будешь?
Ланцева сидела в библиотеке, листала подшивку газет семилетней давности. Найти публикации об ограблении банка не составило труда.
Два материала Игоря Кодацкого об этом громком деле написаны были на удивление тупо и плоско. Хотя картина преступления была на редкость загадочной.
Степан Чесноков был убит выстрелом в горло из газового пистолета, переделанного для стрельбы боевыми патронами, Павел Радаев был тяжело ранен в грудь. Когда появилась опергруппа, оба неподвижно лежали на полу, один в агонии, другой без сознания. Рядом с ними охранник, убитый выстрелом в лоб.
Допрошенные по горячим следам бухгалтер и кассир рассказали, что произошло. В помещение банка зашли двое неизвестных. Один из них (Чесноков) закрыл дверь на засов, другой (Радаев) отнял у охранника пистолет. Тот от неожиданности не оказал сопротивления. Налетчики потребовали деньги. Они знали, что в банк только что привезли крупную сумму. Кассир открыла сейф, и Чесноков стал вынимать и складывать в сумку пачки денег. А Радаев подошел к окну. В этот момент охранник неожиданно выстрелил в Чеснокова в упор. Радаев закричал: «Ты что, урод, творишь?!» Охранник выстрелил и в него. Больше бухгалтер и кассир ничего не видели, потому что со страху забились под столы.
Но еще удивительней было то, что прибывшая через считанные минуты после преступления опергруппа не нашла в банке денег. Двенадцать миллионов словно испарились.
Непонятно было также, кто вызвал милицию. Бухгалтер и кассир не звонили.
Публикация Кодацкого не проясняла ситуацию, а только еще больше ее запутала. Весь свой пафос Игорь израсходовал на Павла Радаева. Без конца поражался его двуличности. Известный в городе аккордеонист, как он мог связаться с группировщиками, а потом переквалифицироваться в бандиты? И все такое прочее.
Наконец, Кодацкий даже не попытался выяснить, каким образом охранник мог выстрелить сначала в Чеснокова, а потом в Радаева, если у него только что отобрали пистолет.
Но установило ли это следствие? «Нужно почитать уголовное дело», – с этой мыслью Ланцева захлопнула подшивку.
Злые языки говорили про Кодацкого, что он работает от звонка до звонка. Действительно, он с утра до вечера обзванивал предпринимателей, предлагая услуги. В его рекламе никто не нуждался. Но разговаривали с ним вежливо, терпеливо и в конце концов сдавались. Все знали его любимую шутку: бойся быка спереди, лошадь – сзади, а журналиста – со всех сторон.
Еще говорили, что Кодацкий, как редактор, пирог ни с чем, только кукарекает, а яйца несет Ланцева. Опять правда: все текущее руководство агентством лежало на ней.
Сегодняшний день не был исключением: Кодацкий висел на телефоне. Игнорируя протестующий жест секретарши Вики, Анна вошла в кабинет и села напротив начальника. Кодацкий положил трубку, посидел некоторое время в красивой задумчивости (наморщил ум, ехидно подумала Анна) и поднял холодный вопросительный взгляд.
– Я из библиотеки, читала твои материалы о Радаеве. Интересное дело. – Кодацкий горделиво встрепенулся. – Я только не поняла: ты встречался с ним? – спросила Ланцева.
Кодацкий забарабанил пальцами по столу.
– Как тебе сказать? Я добивался встречи, но мне под разными предлогами отказывали.
– Кто?
– Пресс-секретарь Шокина.
«Ясно, – подумала Анна. – Кому-то не нужно было, чтобы Радаев встретился с журналистом, и журналисту это было не нужно».
– Ясно, – сказала она.
– Что тебе ясно?
– Буду читать уголовное дело, встречаться с Радаевым.
– Зачем?
– Хочу услышать его мнение о бандах. Прошло семь лет. Вдруг человек изменился?
Кодацкий вздохнул со стоном:
– Анюта, я сижу, занимаюсь делами, ты врываешься и ставишь меня в известность, что будешь читать дело, встречаться с Радаевым. А мое мнение тебе не интересно? Ты что, сама по себе уже работаешь? Не финти, тебе не мнение этого Радаева нужно. Ты сама понимаешь, что против банд, как против лома, нет приема, пока это явление само по себе не рассосется. У тебя какая-то идея появилась. Любишь ты создавать события. Давай колись, что у тебя там, в заднем уме?
«Ничего у нас само собой не рассасывается, задница ты говорящая», – подумала Анна. Выражение принес из школы Максим. Грубо, конечно, зато точно.
Вслух сказала:
– В голове не укладывается, как мог появиться банк в музыкальной школе? Кто разрешил?
Кодацкий отреагировал совсем нервно:
– Какое это имеет значение? Проехали, семь лет уже прошло. Чего ворошить? Тебе охота что-то раскопать? Копай в других местах.
«А может быть, ты и не добивался встречи с Радаевым? – подумала Анна. – Может, у тебя на него заказ был?»
Кодацкий отмахнулся:
– Иди, Анюта, иди. И успокойся. И без того Поволжск поливают все кому не лень. Не хватало еще, чтобы мы сами на себя лепили черноту.
Выслушав Лену, Ланцева нервно закурила. Господи, что ж такое творится? Конечно, девочке надо помочь. Но разве Кодацкий позволит хоть что-то опубликовать или хоть слово сказать в эфире? Можно, конечно, сделать сюжет для «Вестей». Но тогда обвинят в партизанщине, отсутствии местного патриотизма, в неблагодарности. Выставят с работы, предлог всегда найдется.
Ну и что сказать девочке? Что журналистка ей не поможет? А может, обратиться в местную власть? Сам Лещев, конечно, не будет этим заниматься, отпишет Шишовой. О, только не это. Кому и когда помогла Шишова?
– Плохи мои дела? – спросила Лена.
Голос ее прозвучал спокойно, в глазах – отрешенность.
– Кто твои родители, Лена?
– Простые люди, на заводе работают. А какое это имеет значение?
– Прости, я неправильно поставила вопрос. Я хочу понять, могут ли родители тебя защитить?
Лена вымученно улыбнулась:
– Не будут же они меня за руку водить. А насилуют сейчас где угодно. В наше время постель для этого не нужна.
Анна переглянулась с Олей и спросила:
– Ты ничего с собой не натворишь?
– Я еще не решила, кого лучше убить: себя или этого ублюдка. Легче, конечно, себя. И в то же время – труднее. У меня мысли путаются.
Отпускать в таком состоянии девочку было нельзя. Ланцева достала из сумки диктофон.
– Давай начнем не с самого главного. Насколько я понимаю, ты какое-то время была в толпе в доску своей девчонкой. Или я ошибаюсь?
– Конечно, я пыталась подделываться. Попробуй пойти против. Девчонки первые заклюют и даже насилие устроят. В толпе не любят, когда кто-то выделяется. Это как дедовщина в армии. Те, кто через нее прошел, считают, что другие тоже должны пройти.
– Но если ты подделывалась, значит, могла давать Руслану повод… Ты понимаешь, что я имею в виду?
– Понимаю, братанки не должны отказывать ребятам. Но это не ко всем относится. Некоторые девчонки находятся на особом положении.
– Самые красивые?
– Ну, да. Они не могут принадлежать всем пацанам. Поэтому за них идет борьба.
– С кем за тебя борется Руслан?
– Со Славкой Барминовым. Но теперь, когда грифы поработили бармалеев, Славка уже не в силе. Он мне не поможет.
– Как ты оказалась в толпе? Добровольно или иначе было нельзя?
– Сначала мне казалось, что в толпе настоящая дружба, которой нет в школе. Это меня привлекло.
– Но в толпе почти все твои одноклассники, что вам мешало дружить в школе?
– Там другая атмосфера. Все уперто в учебу. А мы только в девятом классе стали понимать, что дружбой сыт не будешь. Чтобы получить высшее образование и специальность, нужно учиться. Глупые были, а когда поумнели, было уже поздно. Нами уже распоряжались такие, как Руслан. Для них учеба как была, так и осталась фуфло. Так у нас образовалась оппозиция: Ваня, Олег, другие позитивные ребята. Нам нравится московская мода. В Москве ребята хотят быть интересными. Нормально успевать по всем предметам, знать языки, быть эрудированными. Наркотики устаревают, в моду входит здоровый образ жизни. Но мы – провинция, сюда это придет не скоро. Короче, нашу оппозицию стали щемить, чтобы другим неповадно было. Все хотят остановиться.
Девочка говорила по-прежнему нервно, но чувствовалось, что после того, как выговорилась, ей стало легче.
– Мы тебя не оставим одну, – пообещала Ланцева.
Рулевой проводил производственное совещание. Присутствовали шестеро старших. (Слово это произносилось с ударением на втором слоге.) Все – друзья детства и друзья друзей. Всем слегка за тридцать. Симпатичные, рослые, с приятной внешностью. Глаза, правда, мутноватые, от увлечения пивом. Если ничего о них не знать, можно было подумать, что ребята занимаются каким-то бизнесом. И это было бы почти правдой. Сами они так и считали, что занимаются удойным бизнесом.
Каждый из них в свое время мотал срок за продажу наркотиков. Единственный оставшийся на свободе, Рулевой с помощью подкупленных сотрудников ГУИНа[1] собрал их всех в одной колонии, ежемесячно привозил мешками жратву, курево. Грел до самого освобождения. Жены так не заботятся о мужьях-арестантах. Зато теперь он был для них царь и бог.
Ждали заместителя по кадрам Толю Гридасова. Бывший капитан запаздывал. Непростительно для недавнего офицера. Толя два года как уволился из армии после ЧП в его роте. Оборзевшие «деды» долго глумились над салагой, а под конец заставили его съесть собственное ухо. Чтобы избежать срока, свалили всю вину на капитана Гридасова. Мол, он поломал все людское в солдатском коллективе, ленился проводить воспитательную работу, поощрял неуставняк, беспредел был в его интересах.