Мужчины пытались знакомиться с ней на каждом шагу, и она знакомилась, и терпеливо выслушивала неуклюжие комплименты. И хотя никто из мужиков не мог похвастать, что уложил ее в постель, общественное мнение вынесло свой приговор – эта баба без комплексов.
«Вот дура-то», – думала Анна о Тане. Царьков даже близко был не в ее вкусе. Роста не хватает. Лысина уже пробивается. А мужчина без волос на голове – все равно что без штанов.
Улучив момент, успокаивающе шепнула Тане:
– Наверно, вам что-то наговорили. Поверьте на слово, мне ваш муж не интересен.
Таня смягчилась и тут же полезла в чужое пространство:
– Сколько вам?
Обижаться на нее было бы глупо. Еще глупее было бы отчитываться. Анна промолчала.
Таня расценила молчание как возрастную слабость. И пошла дальше – мысленно раздела Анну, как это делают женщины, завидев соперницу. Ничего хорошего из сравнения не получилось. «Зато я наверняка лучше трахаюсь», – подумала Таня.
– А вы не боитесь, что в один прекрасный день вам дадут больше? – приподняв острый подбородок, она ждала ответа.
– Видите ли, – сказала Анна, – я постоянно развиваюсь. Это отодвигает старость.
Дачу Царькова роскошной не назовешь. Построил он ее, когда только открыл свой торговый бизнес. Тогда она смотрелась. А сейчас, на фоне роскошных особняков, выглядела скромно. Не поражала богатством и обстановка.
Лещев бывал здесь не раз, но только сейчас дал оценку:
– Молодец, Леня, по-простому живешь.
– Мне нравится, как жили спартанцы, – довольный похвалой начальника, отозвался Царьков. – Лишку ни в чем: ни в условиях жизни, ни в еде, ни в разговоре.
– По-моему, спартанцы говорили коротко, чтобы не выдать себя, – вставила Анна. – Они ж неучи были, солдафоны, поэтому и боялись сказать какую-нибудь глупость.
Сказала и тут же пожалела: «Зачем я его задираю? Чтобы показать Тане, что между нами ничего нет? Как глупо».
На простом лице Царькова промелькнула обида. Но он спокойно возразил:
– Когда спартанцев обзывали неучами, они отвечали: правильно, мы не учимся ничему дурному. А знаешь, Аннушка, что ели спартанцы? Похлебку из чечевицы и бычьей крови. Очень невкусно, зато питательно. Какие воины вырастали! Ну, как поднять тебе настроение?
Царьков взбежал на второй этаж, выскочил на балкон и сделал стойку на перилах. Было видно, как подрагивают деревянные балясины. Компания замерла. От страха Тане хотелось закричать, но она боялась, что как раз от крика Леонид и может упасть вниз на выложенное плиткой патио.
«Господи, что ж он так странно себя ведет для своего возраста? – думала Анна. – Каждый мужик сходит с ума по-своему, но он не должен быть смешным».
Наконец, сели за стол. Лещев поднял бокал с вином.
– За что пьем?
Царьков отреагировал мгновенно:
– За вашу поездку в Европу, Николай Федорович. Рассказали бы.
Выпили. Ланцева включила диктофон, Кодацкий расчехлил видеокамеру. Послезавтра интервью с мэром появится в местной программе теленовостей и свежем номере газеты.
– В городе 110 тысяч жителей, примерно столько же, сколько у нас, – начал Лещев. – Только в бюджете денег в сто раз больше. Местная власть львиную долю налогов оставляет у себя. А помимо того сама определяет, какие брать налоги, в каких целях, в каких размерах.
Мэр покосился на бутылки с напитками и строго наказал Кодацкому:
– Смотри, чтобы этого в кадре не было! А вообще, скажу не для печати – не люблю ездить за границу, возвращаешься, и – трудно жить.
– Продолжайте, Николай Федорович, очень интересно! – лакейским тоном выпалил Кодацкий, не отрываясь от видоискателя.
– Заседания городского совета там проходят так, – продолжал Лещев. – Большой зал с высоченным потолком. Места для публики и прессы. На сцене полукруглый стол. За столом – мэр и члены городского совета, городской менеджер, городской прокурор. Результаты голосования фиксируются на табло. Обстановка в целом деловая, но каждый пытается сострить, вызвать смех.
– Пусть бы они попробовали у вас посмеяться, – незлобиво вставила Анна.
– Я, если хочешь знать, очень ценю юмор, – без обиды отозвался Лещев. – Но ведь там меру знают, не злоупотребляют. А нашим только дай волю, посмейся с ними – на голову сядут.
– Как там с преступностью борются? – спросила Ланцева.
– В муниципальной полиции города 370 человек. Почти в три раза больше, чем у нас. Плюс к этому родители патрулируют улицы и районы на своих машинах.
Царьков подхватил эту мысль:
– Может, нам тоже организовать родительские патрули? Предприниматели могли бы купить пару «Жигулей».
– Надо подумать, – отозвался мэр.
Ланцева посматривала на шашлык. Куски мяса на шампуре слишком большие. К этому трудно привыкнуть. Как и к шашлыку из свинины, а не из баранины. Вообще, все здесь не такое, как в Таджикистане: небо, воздух, дома, люди. И она для местных тоже не такая. Как бы даже не совсем русская.
– Леня, я отсюда вижу: уже подрумянился, пора, – сказала она Царькову.
Откусила кусочек шашлыка. М-м, когда свининка жирненькая, оказывается, вкусно.
– То-то же!
Царьков сиял. Ему хотелось, чтобы за столом было весело. Он зачем-то припомнил, что у человека и свиньи сходный состав крови, одинаковое пищеварение. И даже свойства кожи очень схожи: свинья тоже может загорать.
Анна вернулась к разговору:
– Николай Федорович, а на кой вам мэрство? Неблагодарная это работа. Шли бы в бизнес.
Лещев перестал жевать мясо, отложил шампур:
– Память о себе хочу оставить, Аннушка. Чтобы люди и через десять и через двадцать лет говорили: вот сквер. Вот фонтан. Вот торговый центр. Вот рынок. И все это сделано при Лещеве. А еще хочу, чтобы как можно больше горожан помнили, что лично каждому сделал что-то хорошее. Правда, у добрых дел есть один существенный недостаток – они быстро забываются. – Мэр поднял бокал и сделал скорбное лицо. – Одного только не хотелось бы. Чтобы говорили: вот, мол, во времена Лещева банды пацанов терроризировали город. Давайте за то, чтобы больше ничего не случилось.
Выпили. Царьков осторожно предложил:
– Николай Федорович, давай откроем молодежный спортивный центр. Будем вовлекать туда конкретно группировщиков, только их. Я и название уже придумал – «Спартой» назовем. Все расходы возьму на себя. Вот увидишь, я наведу порядок. В городе будет тишина. Я все-таки твой помощник по безопасности, я просто обязан сделать это.
Лещев ответил задумчиво:
– Шокин правильно сказал – надо отвести этот дикий табун от пропасти. Валяй, Леня. Только работай в контакте с Шишовой, не отделяйся.
Сгустились сумерки, замерцали звезды. Разговор о делах увял, а другой темы не возникало. И песни петь не тянуло. Таня сварила кофе. Царьков плеснул по рюмкам коньяк, подсел к Анне поближе, сказал на ухо:
– Смотри, новый месяц с правой стороны. Знаешь, это к чему? Говорят, к счастью.
«Надо же, какая лирика, – цинично подумала Анна. – Этак дойдет до разговора о тайне мироздания». У нее по этому глобальному вопросу мнение было очень приземленное: природа и эволюция – всего лишь цепь случайностей, а иные миры так далеко, что практически неважно, есть они или нет.
Таня не выдержала, под благовидным предлогом зазвала Леонида в дом, устроила сцену:
– Хватит клеиться. Перед людьми стыдно. Думаешь, никто не видит?
Царьков даже бровью не повел:
– Завидуешь, Танюха.
– Кому? – взвилась женщина. – Кому я должна завидовать? Ей? Или, может, тебе?
Царьков сочувственно вздохнул:
– Ревность – это зависть, Танюха, а верность – навязчивость. Говорят, ревнивые во втором кругу ада мучаются. И учти, подруга: от ревности до предательства – один шаг. Ревнивая баба – предательница по своей сути. Лучше бы скатерть сменила. Кто полиэтилен гостям стелет, деревня?!
Он вернулся к компании и стал жаловаться на свою нелегкую долю. Столько делает для людей, а что в ответ? Вспомнил Савву Морозова. Тот тоже жаловался, что богатеть в России легко, а жить трудно. Нет, до Саввы Морозова ему, конечно, далеко. Но он тоже умеет делать из денег деньги. В финансовых делах он, конечно, не гений, но на средний талант тянет. Есть такое понятие – средний талант. Это как раз про него.
Создавалось впечатление, что Леонид только прикидывается пьяненьким, а на самом деле ведет какую-то игру.
Анна сбила его с волны:
– Леня, почему тебя так боится Руслан Чесноков?
Улыбка застыла на лице Царькова.
– Какой Руслан? – пробормотал он. – А, эта шпана! Ну, так я кто? Если меня не будут бояться, грош мне цена.
– Леня, этот Чесноков угрожает моей подруге, она его классная руководительница. Требует аттестата без троек и без экзаменов. Ведет себя по-хамски.
Леонид брезгливо поморщился:
– Вот урод. Конечно, я поговорю с ним. Он у меня в секции единоборств раньше занимался. Снимем этот вопрос, даже не сомневайся.
– Леня, это не все. Чесноков домогается своей одноклассницы. Лена ее зовут. Пусть он от нее отстанет, а?
Царьков почесал в затылке.
– А может, эта Лена только для вида ломается.
– Она не ломается, Леня. Она руки на себя готова наложить.
– Хорошо, – пообещал Царьков. – Я все для тебя сделаю, ты же знаешь. Ты у нас особо ценный кадр, правильно, Николай Федорович?
Лещев движением руки велел помощнику налить водки. Наливать самому себе он не любил – плохая примета. Царьков налил – мэр выпил. Широкое, мясистое лицо его стало багровым. Приближенные совсем забыли, зачем собрались. То ли не понимают серьезность момента, то ли совсем за него не переживают.
– Критические дни у нас, ребята, а мы тут балаболим целый вечер хрен знает о чем, – обиженно проговорил он. – Похоже, из меня хотят сделать козла отпущения. Как вам это нравится?
– Совсем нам это не нравится, – сказал Кодацкий, переглядываясь с Царьковым. – Говорите, Николай Федорович, что надо делать.
– Я вас хотел послушать. Чего молчишь? – мэр уставился на Царькова. – Безопасность моя под угрозой. Тебе первому соображать надо.