там, гордилась, что я русская. А знаешь, почему? Мы там не ставили себя выше местных. Местные делали это сами, своим подчеркнутым уважением и приветливостью. А когда приехала сюда, сначала очень удивилась, как ведут себя русские. Как писают на дороге, не отходя от машин. Здесь не стесняются, не перед кем вести себя прилично. Я даже, знаешь, что предполагаю? Русские могут быть чистыми и внутренне красивыми, когда власть превращает их в наивных детей. При диктатуре. А при демократии у нас на хорошее возникает перегородка. Держава – это, наверное, держать себя. Но мы теперь – не держава, а значит, держать себя ни к чему. А значит, мы неизбежно рассыплемся. Это я тебе, как очень большая патриотка говорю. Все, кто живет на окраине страны, самые большие патриоты. А у меня и отец и даже дед были пограничниками.
– Тебе жалко себя, – утвердительно произнес Никита.
Анна горько усмехнулась:
– Конечно, жалко. Я помню, бабушка часто повторяла, что не видела жизни, потом мать… А я? Разве это жизнь? Хотя мне трудно себя жалеть. Это меня унижает. Я только хочу себя жалеть. И – ненавижу себя за это. Но знаешь, я сейчас поняла – я пойду до конца, и будь что будет, и со мной и с Максимом, – прошептала Анна, из глаз ее покатились слезы.
– Мы, – поправил ее Булыкин. – Мы пойдем до конца.
После поминок Анна заехала в редакцию. Нужно было посмотреть электронную почту. Ее ждало сообщение из колонии от Нуркенова: «Радаев просил передать, что он согласен».
Лещев согласился подписать ходатайство о досрочном освобождении Радаева. А следом согласился и Сапрыгин.
Ланцева повезла бумаги в Москву.
Верховный суд рассмотрел дело Павла Радаева. Выступая представителем администрации области, Ланцева привела три фундаментальных довода, хорошо понятных людям с юридическим мышлением.
Довод первый, касающийся совершенного Радаевым преступления: недоказанная виновность (имелось в виду убийство охранника) равняется доказанной невиновности.
Довод второй, касающийся возможного освобождения Радаева и его участия в нейтрализации группировок: что необходимо, то и справедливо.
Третий довод – неформальный:
– Уважаемые судьи! – сказала Ланцева. – Подростковые банды душат Поволжск. Люди устали бояться за своих детей. Чего вам стоит освободить одного ради того, чтобы жили другие?
Глава вторая
Радаев каждый вечер проводил в клубе-столовой. Там лучше дышится. Один недостаток – пахнет кислой капустой. Зато если взять аккордеон и сесть в сторонке, можно получить иллюзию одиночества. А одиночество в колонии – почти свобода.
Павел играл свой любимый чардаш Монти. В целом получалось неплохо. Огрубевшие пальцы слушались нормально. Выручала природная беглость.
Здесь же репетировали юмористы. Читали какую-то похабень – лагерные менты, как и зэки, обожают пошлость. Парни из драмкружка снова спорили, не выкинуть ли из пьесы женскую роль. Играть ее по понятной причине никто не хотел. Но и без бабы – какая драма?
Появился Нуркенов. Сегодня он смотрел на Радаева своими узкими хитрыми глазами как-то особенно. Хотел сказать что-то важное, но что-то тянул, томил самого себя. Завел разговор о международном положении. Считал, что это его конек. Дождался, когда их окружат зэки из самодеятельности, и многозначительно сказал.
– Сегодня, Радаев, ты едва ли заснешь.
Сердце у Павла сладко заныло. Неужели?
– Собирайся, помиловка пришла, – объявил Нуркенов. – Завтра обходной лист в зубы и – на волю.
Радаев слышал байку, как одна преступница проспала судебное заседание. И только в тюремной машине узнала от подельниц, сколько ей припаяли. Хотя, возможно, это никакая не байка.
А он, несмотря на офигительную новость, уснул сразу после отбоя. Проспал, правда, недолго, часа четыре. Проснулся, будто кто-то на ухо шепнул: эй, поднимайся, свобода ждет! Было радостно и страшно.
Раньше он часто грезил о воле, красивых женщинах, красивой жизни. А потом, после трех лет отсидки, как отрезало. Устал, выдохлась фантазия. Вообще, стала безразлична жизнь.
В первые дни неволи один старый арестант сказал ему:
– Знаешь, парень, невзгоды могут быть полезны.
Это правильно, из всего надо извлекать пользу, даже из зэковской жизни.
Люди не просто так придумали тюрьму. Чтобы себя пересмотреть и измениться, преступнику требуется унижение. В определенных дозах.
В неволе унижает все: одежда, еда, постель, обращение персонала, подневольный труд, половая голодуха. Радаев принадлежал к немногочисленной категории заключенных, которые не привыкают к унижениям. Именно это заметил в нем Нуркенов.
Павел понимал, что должен стать другим человеком. Но каким? Таким, как мать? Нет, не сможет. Таким, как отец? Избави Бог. Когда отец уходил от них, мать по-мужски разделила с ним нажитое имущество. Поровну. А он, уходя, выпил все компоты и прихватил не принадлежавший ему стул. Павлу на всю жизнь врезалось, как папочка вытянул из-под него стул, когда он сидел за уроками.
Отец был образованный, интеллигентный человек, но его подводили мелкость и большие запросы. Он хотел иметь больше, чем мог заработать. Его, Павла, тоже подвели запросы. Короче, пользу из неволи он начал извлекать с того, что сказал себе: хватит мечтать о больших деньгах и красивой жизни. Он как бы отрезал у себя это желание. Отрезал и выбросил.
Нуркенов знал, какие надежды возлагаются на Радаева и чем он рискует. Если работать на результат, то на этом можно голову сложить.
Спросил на прощанье, когда проводил до вахты:
– У тебя есть какие-нибудь соображения?
Павел покачал головой. В том-то и дело, что никакого плана действий у него не было. А если бы даже был, он бы не стал ничего говорить. Лучше делать, чем говорить, – это правило он усвоил давно.
Он гулял по областному центру, теряясь в избытке пространства. Удивлялся переменам: сколько новых иномарок, раньше ездили больше на подержанных. Сколько рекламных щитов, красивых фасадов домов! А какой воздух! Он устал от запахов неволи: пота, кислой капусты, нечистого дыхания окружающих.
Купил себе джинсы, рубашку, туфли. Волосы ему на всякий случай Нуркенов разрешил отрастить. (Сказал, совсем как парикмахерша Таня: «Обрастай».) Теперь он ничем не отличался от вольняшек. В салоне сотовой связи выбрал крутой мобильник. Только с этого момента почувствовал, что включается в жизнь.
Теперь не мешало бы отвести душу – хорошо поесть. Заказал в кафе лангет с картошкой фри. Пока блюдо готовили, выпил бутылку пива. С непривычки закружилась голова. Нет, первое время лучше вообще не пить. Мало ли какая может возникнуть ситуация. Он иногда слабо контролирует себя. Природное патологическое опьянение. Слабая печень плохо выводит яды из организма.
Полез в карман, пересчитал на всякий случай деньги. Глянул в прейскурант – глаза сошлись в пучок: 500 рублей! А ему еще торт покупать. Не идти же к Томилиным с пустыми руками.
А официантка, клюшка лет сорока, уже несет лангет.
– Нельзя заменить на котлету?
Клюшка мгновенно просекла, с кем имеет дело. Зазывно посмотрела в глаза.
– Можно заменить на сосиски, но не здесь. У меня сейчас перерыв.
Жила она за углом. Оставляла ночевать, другого такого голодного мужика у нее еще не было. Неожиданно расплакалась, положив голову ему на грудь.
– Ты чего? – удивился Павел, мыслями он был далеко, не здесь.
Клюшке хотелось сказать, что ей никогда еще не было так хорошо. Но что-то ее удерживало.
Радаев понял, что сейчас начнется лирика бальзаковского возраста, и заторопился на автобус.
Его родной Поволжск был в сорока минутах от областного центра. Здесь он, как ни странно, почувствовал себя совсем неуютно. Почему-то стало страшно встретить знакомых. Купил солнцезащитные очки, насадил на нос, замаскировался.
Но в какой-то момент стало не до смеха. Впереди мелькнула милицейская фуражка. Рядом другая. Менты шли прямо на него. И смотрели прямо на него. Е-мое, он вроде ничего не натворил.
Менты смотрели сквозь него на двух пацанов, которые шли за ним следом. (Это были Шуруп и Свищ.) Остановили их, спросили, чего зрачки расширены. Пацаны сказали, что у них линзы. Линзы у обоих? Менты, конечно, не поверили, ошмонали ребят. Ничего не нашли и отпустили, предупредив, что до комендантского часа осталось пятнадцать минут.
Пацаны остановились возле дискотеки, где грохотала музыка. Менты возле входа посматривали на часы. Музыка смолкла. Из клуба вывалила толпа возмущенных подростков. Этот долбаный комендантский час ломал им кайф. Они подошли к припаркованной неподалеку «Оке» и стали ее раскачивать. Они бы перевернули «окушку», но милицейский патруль был уже рядом. Пацаны бросились врассыпную.
Дверь открыла Даша, вся в черном. Если бы встретил на улице, не сразу бы узнал. Сколько ей было, когда он сел? Двенадцать. Семь лет – большой срок.
В квартире Томилиных пахло ладаном. На стене большой портрет Вани (вот кого совсем не узнать), рядом икона, горит лампадка. Похоже, траур здесь не кончится никогда.
Евдокия Тимофеевна не вышла из своей комнаты. После гибели сына ее хватил инсульт, парализовало правую часть тела. Станислав Викторович выглядел стариком.
Томилина не удивило, что Павел освободился раньше срока. Он вообще потерял всякий интерес к людям. Спросил, думая о чем-то своем:
– Ну, как ты? Выплываешь из мрака?
Даша разогрела борщ. Павел еще не проголодался, но на всякий случай сел за стол. Когда-то в другой раз придется.
Томилин стоял лицом к окну, смотрел во двор. Тихо проговорил:
– А как нам выплыть из мрака?
Помолчав, спросил:
– Где жить-то будешь?
Томилин знал, что отец Павла обменял квартиру на другой город и переписал на себя.