— Хлынов? — хмуро поинтересовался генерал.
— Так точно.
— Пойдешь на обследование…
— Куда? — спросил удивленный Хлынов.
— Не понял? — повысил голос генерал.
— Виноват! — тотчас исправился Хлынов, тогда еще капитан.
— Мой помощник вам все объяснит… — Генерал сделал паузу, подошел к шкафу, где было полно книг, но как Хлынов ни силился, не мог прочитать ни одного названия. — Скажете, вы себя хорошо чувствуете?
— В каком смысле?
— Ну, вообще… — туманно произнес Харитон.
— Не жалуюсь. А что, товарищ генерал, какое-то задание? — все-таки решился спросить Хлынов. — Я готов. У меня эта бумажная работа во где сидит! — Он провел ребром ладони по горлу.
— Задание… — передразнил генерал. — Эх, Хлынов, Хлынов! Сколько лет в органах, а так ничего и не понял. Ну разве так дают задание, Хлынов? — В голосе генерала послышалось нескрываемое презрение. — Иди, иди отсюда и чтоб я тебя больше не видел!.. Задание! — еще раз усмехнувшись, повторил он.
Хлынов прошел обследование. Затем — еще одно, дополнительно. В спец лаборатории профессора Плеханова, известного на все управление своими многочисленными романами. Лежа на кушетке, облепленный датчиками и хитроумными приборами, Хлынов мечтал, как его признают годным — он ведь здоров, совершенно здоров! — и отправят куда-нибудь подальше, прочь от этой бумажной волокиты. И будет он бесшумно ползти по джунглям со встроенным в глаз фотоаппаратом…
— Одевайтесь, — равнодушно приказал Плеханов. — Вы свободны.
— Все?
— Да.
— У меня все в порядке? Меня возьмут?
— Это вам сообщат, капитан. Идите!
Нет, обманули беднягу Хлынова. Ничего ему, естественно, не сообщили, и ни в какие джунгли он не поехал. А тихо вернулся к своим бумажкам. Фотография, личный номер, спецкод, подпись…
Оперативка закончилась. Хлынов поднялся со стула, вышел вместе со всеми, пошутил с секретаршей. И вдруг замер.
ЭТО вновь стало наполнять его.
Прямо здесь, среди белого дня, в управлении…
Подруги ей завидовали:
— Счастливая ты, Ада!
И громко вздыхали, как бы подчеркивая величину этого безмерного счастья.
— Почему, девочки? — фальшиво удивлялась Ада, заранее зная ответ.
— Да брось ты!
— А все-таки?
— Ну как же! Ну как же! — искренне волновались подруги, они всплескивали руками и начинали тормошить Аду, словно старались привести ее в чувство. — А Виталий?..
Ада вздыхала. Прятала глаза. Поводила плечиком.
И вновь — все фальшиво, все нарочито, все ненатурально.
— А что Виталий? — невинно спрашивала она.
— О!.. Виталий. Виталий. Виталий. Виталий…
Это имя подруги произносили на все лады. Как бы подчеркивая множество неуловимых оттенков. Все то, что скрывалось за семью буквами.
— Бросьте, девочки!
— Ада…
— Нет, в самом деле!
— Ада…
— Вы же ничего не знаете!
— Ада…
Им и не нужно ничего знать. Потому что у них такого никогда не было. Но будет! Обязательно будет. У каждой, непременно у каждой!..
Господи, девочки, да если бы вы только знали, что на самом деле происходит между Адой и Виталием! Молчали бы сейчас как истуканы. А то и вовсе — отвернулись бы от бедной Ады. Как от старой брошенной куклы.
Но ничего не знают девочки. И Ада им ничего не скажет. Какие ни есть, а все-таки подруги.
Ничего она им не скажет. Ничего!
Пусть все остается как есть. И романтичный Виталий. И его белый «Мерседес». И обязательные цветы. И знаменитая фотомастерская…
Дурочки! Если бы они только знали… Ада открыла глаза.
Она лежала на широкой тахте, огромной и спокойной, как море. Эту тахту отец когда-то привез из Индии. Мать его тогда ругала. Идиот, говорила она, самый настоящий идиот. Другие небось машины везут из-за границы. А ты? Ну как это можно было догадаться!..
Но отец только посмеивался в усы. И гладил мать по спине. И не только. Соскучился. Полгода ее не видел. Ну и что, что Ада смотрит? Ада еще маленькая… Нет, уже не маленькой была тогда Ада, совсем пс маленькой. И многое уже видела. И как девочки целуются в закрытом классе. И что мальчики делают у себя в туалете. И как дяденьки шалят с ее мамой… Именно — шалят. А как это еще назвать? Закроются в комнате — дверь потом сквозняком все равно распахнет, но им уже до этого дела нет, увлечены! — и давай барахтаться под тонкими, почти прозрачными простынями. Конечно, шалят!
Ада тогда впервые увидела свою мать голой, и ее, маленькую девочку, впервые неприятно поразило то, что у матери под животом густо кучерявились черные волосы. И ноги были волосатые. И подмышки. И даже — о ужас! — возле сосков виднелись длинные прямые, как тараканьи усы, волосы. Все это отпечаталось у Ады в мозгу, как отпечатывается в мокрой ванночке фотография, и девочка потом часто разглядывала эту «фотографию» — мысленно, конечно, мысленно! — открывая для себя все новые и новые подробности. И с каждым разом отвращение к материнскому телу росло все больше и больше. Ада постепенно забывала, как она любила прижиматься к маме, как любила залезать к ней по утрам в кровать, сворачиваться клубочком и слушать, как стучит ее, мамино, сердце…
Она вздохнула, услышав мелодичный марш будильника.
Изящная ручка дотянулась до пластмассовой пуговки звонка, шлепнула слегка, и изобретение инквизиторов обиженно замолчало. Ручка юркнула под одеяло — Ада любила тепло, укрывалась двойным китайским пуховиком; красные вышитые драконы, казалось, надежно охраняли ее покой.
Но сон уже пропал.
Хотя какой тут к черту сон! Скоро шесть часов вечера, придут родители — сначала мать, затем отец. Придут, запрутся на кухне и вновь будут тайком от дочери считать дневную выручку. Коммерсанты дебильные!
Ада осторожно помассировала веки — это вместо зарядки! — и откинула полог одеяла. Солнечные лучи скрывающегося за девятиэтажкой светила — торопится, вишь, на запад! — пробились сквозь мелкую сетку тюля. Упали на заспанное личико, согрели нежно-нежно. Спасибо, солнышко!
Она негромко зевнула, обнажая мелкие острые зубки. Точь-в-точь как кошка. Затем с наслаждением раскинула в стороны руки, потянулась. Что-то мягко хрустнуло в спине, и от этого неожиданно стало еще приятнее.
Протяжно вздохнув, Ада вытащила из-под одеяла ногу. Короткая ночная рубашка при этом задралась, и солнечный лучик нескромно осветил ложбинку под животом. Нет, не под животом — это у мамы живот, фу, не люблю! — под животиком, у Ады — еще животик, и всегда будет животик, как это часто любит повторять Виталий.
Ада оттянула носок, растопырила покрытые бесцветным лаком пальчики ног и принялась их внимательно разглядывать. Ничего ножки, хорошие, гладкие, отполированные. Как сказал Виталий? Афродита или Елена? Что-то наподобие этого. Словом, опять обозвал какой-то древнегреческой блядью. Или не древнегреческой?..
Ада поморщилась.
Она не любила этих постоянных намеков, полунамеков, недомолвок и прочей зауми Виталия. Да, шикарный парень. Талантливый фотограф. Может быть, даже гениальный, она не знает. Все может. Все умеет. Опытный. Ласковый. Но эти шуточки!.. Нет, в конце концов, она женщина. И может послать его подальше в любую минуту. На три буквы. Или — на пять.
Может? Нет. Врешь, Адочка, все ты врешь, милая.
Ничего теперь не можешь.
Ни-че-го!
И связал тебя твой Виталий, связал невидимой нитью такой прочности, что, кажется, захоти он — и все ты, маленькая, позабудешь, на все, хорошенькая, плюнешь, от всего, ласковая, откажешься. И послушной собачонкой — какие, кстати, у нас были знаменитые собачки: павловские, Каш-танка, Арто и, конечно, бедняга Муму — побежишь за своим гениальным фотографом. За своим хозяином…
Хозяин?
Хозяин.
Настоящий?
Настоящий.
Самый настоящий из всех настоящих!
А ты — его рабыня. Раба. Раба любви и секса. Нет, лучше не так, лучше по-другому, например — раба любви и света. Здорово!
Что-то есть в этом возвышенное. Что-то от Северянина. Бальмонта. Голицына. Настоящее. Неземное. Не то, что у этой напыщенной выскочки, у насквозь фальшивой Ренаты Литвиновой…
Вспомнив о Ренате, Ада нахмурилась, черты ее правильного личика исказила гримаса.
Рената! Тоже мне, нашли символ современного декаданса. Разве может эта девица быть символом? Смех. Хохот. Гомерический хохот. Даже — спазмы…
Эта дурочка и упадочные явления в искусстве?!Покажи тем не того, кто заикнулся об этом первым (сама Рената, конечно же, не в счет — доподлинно всем известно, что она же первая об этом везде и раструбила!), и я рассмеюсь ему прямо в лицо. Расхо-хо-чусь!
Рената и упадок?! Как можно было догадаться выставлять в качестве символа упадка это откормленное (причем весьма и весьма неплохо, со знанием дела, от души!) бледно-зеленое чудовище?! Нечто среднего рода с жалкими лесбийскими потугами. Пройтись чугунной коровьей походкой — это и есть декаданс? Правда? Тогда — спасибо. Тогда, Аде с вами, господа, не по пути. Адью!
Конечно же, она понимала, что была не права по отношению к вышеупомянутой особе. Не права! Нет, она была по-женски изощренно жестока. Более того, можно было смело утверждать, что именно в этом вопросе Ада была не просто Адой, а Адой-садисткой, да пусть простят ее за это…
Во всем был виноват Виталий. Господи, ну кому же еще быть виновным во всех ее бедах?!
В том самом знаменитом клипе, рекламирующем колготки, должна была сниматься Ада. Прекрасная Ада. Ада-супер. Ада-люкс. Ада-топ. И прочее, прочее, прочее… Включая же, конечно, Аду-декадапс.
Только Ада могла со всей полнотой(и, как раньше говорили, а потом — стали шутить — «с чувством глубокого удовлетворения»!)воплотить образ современного упадка. Не об этом ли ей с утра до вечера твердил Виталий! При этом он же пообещал, что сделает все, чтобы у Юрки Грымова (он всегда называл его Юркой, как, впрочем, и остальных, например: Угольникова — Игорьком, Лысенкова — Лешкой, Якубовича — Ленчиком, а Ярмольника — и вовсе Хрюшкой) снялась именно Ада. Только Ада; Никто, кроме Ады. Неподражаемая Ада…