Антон уже почти искренне клялся ей в любви и верности, а она, задыхаясь от нахлынувших чувств, то таяла в его руках, то набрасывалась на него с обжигающей страстью. И все в ней было так вовремя и так в меру, что Антон уже не понимал, что доставляет ему большее удовольствие, его или ее ощущения и чувства.
Когда он проснулся, был уже полдень. Аннушка сладко спала, свернувшись калачиком под легкой простынкой. Он силой заставил себя отвести взгляд от ее волнующих форм и вылез из палатки. Еще очень холодная вода сибирской реки быстро остудила тело и голову.
Нет, он не будет менять решения. Она хороша, чертовски хороша, но оставлять ее нельзя. Их связь, при ее наивности и слепой вере в их совместное семейное будущее, тут же станет известна, а это просто похоронит все его надежды и карьеру. Выпроводить теперь ее обратно к матери тоже вряд ли удастся.
Антон тихо вернулся в палатку и нежными поцелуями стал будить Аннушку. Разомлевшая ото сна, теплая и пахнущая луговыми травами женщина, томно потянулась к нему всем телом, и голову Антона снова окутал жаркий туман.
«Ладно, пусть напоследок, порадуется»— почти теряя сознание от страсти и желания сказал себе он и, не в силах справиться с собой, снова утонул в ее ласках.
Уже разложившееся тело Аннушки нашел в конце лета грибник недалеко от северной трассы. Рядом валялась разорванная сумочка с ее паспортом. Деньги, колечко и золотую цепочку Антон захватил с собой, имитируя разбойное нападение.
Кирилл мать помнил только по фотографиям, слишком мал был, когда она погибла, да и хоронили ее по понятной причине в заколоченном гробу. Немного правды о своем отце он узнал только накануне выпускного вечера, когда наткнулся на маленькую коробку с пожелтевшей газетной вырезкой, несколькими поздравительными открытками и материными письмами к Антону, вернувшимися, как невостребованные.
Отца Кирилл ненавидел за то, что он их бросил, что мать погибла, когда поехала к нему, но готов был его простить, однако Антон так и не признал в нем сына. Если бы Кирилл знал то, что знаю теперь я, он вполне мог бы убить отца. Бог уберег его хотя бы от этого.
Глава семнадцатая
Удивительно, но, видимо, это июльская жара, накрывшая не только Сибирь, но и всю европейскую часть континента и переместившая население к любым резервуарам с водой, выгнала-таки и неугомонного Михалыча из его прокуренного кабинета. «ГлавВред» окопался на своей даче и наконец-то посвятил себя рыбалке, о которой самозабвенно мечтал все годы нашего с ним знакомства, сбросив все дела на заместителя. Матвей же скорее войдет без оружия в клетку с тигром, нежели рискнет побеспокоить меня в отпуске. Я впервые могла распоряжаться своим временем без боязни быть отозванной в редакцию и решила перед отъездом на дачу для празднования дня рождения дочери, напроситься на встречу с Лугиным, что бы дополнить моё расследование смерти Максюты.
Весьма импозантный и стильно одетый молодой мужчина вышел мне навстречу, едва секретарь доложила ему о моем визите. Бережное рукопожатие мягкой ладони выдавало человека, привыкшего решать проблемы без конфликтов, а дальнейшее наше знакомство только подтвердило мое первое впечатление. Дмитрий Сергеевич Лугин предпочитал тянуть время, отодвигая решение любой проблемы, пока «оно само не рассосется».
Я направилась на встречу с зятем Максюты и новым Генеральным директором стройки с определенной целью, но он опередил меня и с легкой доброжелательной улыбкой начал отвечать на еще незаданные мною вопросы.
— Мария Станиславовна, я примерно догадываюсь, зачем Вы пожаловали, но скажу Вам сразу, что в убийстве тестя я менее других был заинтересован. Мне совсем не нужен был этот головной геморрой. Я предпочитаю быть «серым кардиналом». Все официальные финансовые потоки последние три года были в моем ведении, а о других делах я предпочитал не знать. Кроме того, я уже реализовал свои амбиции Гендиректора в дочернем предприятии стройки, Вы думаю об этом тоже знаете. Моя фирма работает на активах предприятия и приносит неплохие денежки под защитой стройки. Мне их вполне хватает, а ответственности почти ноль, не то что теперь. Голова кругом и ни минуты покоя. Думал отказаться, да некому больше стройку возглавить, вот и мучаюсь в память о тестюшке.
Мне надоела эта патока и я ляпнула то, о что вовсе не собиралась обнародовать и о чем через секунду очень пожалела:
— Прошу прощения, Дмитрий Сергеевич, но давайте поговорим о «черном нале» стройки. Не так уж он Вас и не интересовал, если принять во внимание суммы, которые причитались Вам лично из этого неофициального финансового потока.
Лицо Лугина резко утратило карамельную сладость, он оттолкнулся от спинки кресла и, навалившись на стол, уставился на меня в ожидании продолжения. Но я сама застыла от осознания допущенного ляпа и теперь держала паузу. В моем любимом фильме «Театр» Вия Артмане, игравшая великую английскую актрису, сказала: «Чем больше актер, тем больше пауза», и я запомнила это выражение. Но сейчас я не играла, мне действительно было жутко от сказанного и я кляла себя за несдержанность на грани глупости. Но надо было держать лицо и я, как могла спокойно, держала взгляд и паузу.
Лугин, не дождавшись от меня продолжения, шумно выдохнул, как-бы недоуменно сморщил лоб и, поднявшись из огромного черного кресла, неторопливо подошел к холодильнику, стоявшему в углу у двери в кабинет. Он явно тянул время, обдумывая ситуацию и просчитывая варианты выхода из неё. Плеснув себе в стакан минералки, Лугин для проформы предложил стакан воды и мне, но я, уже придя в себя и набравшись привычного нахальства, ответила, что привыкла в этом кабинете пить кофе. Дмитрий пожал плечами и, выйдя в приемную, попросил секретаря принести для гостьи кофе.
Лугин присел на стул рядом со мной и, положив голову на согнутую руку, устало спросил: — Мария Станиславовна, я достаточно хорошо знаю вас, что бы подумать, что Вы пытаетесь взять меня «на понт». Вы явно располагаете не просто информацией, а фактами и, возможно, документами. Ну и как Вы представляете себе нашу дальнейшую беседу? Вы предъявите мне выписки из моих заграничных счетов или копии видео, аудио записей? Будете пытать меня с пристрастием или пригрозите передать имеющийся у вас компромат в органы?
— Если Вы действительно интересовались моей персоной, то знаете, что я давно не верю в справедливость и закон местного разлива. Я просто очень не люблю, когда меня пытаются держать за глупую бабу.
Лугин протестующее всплеснул пухлыми ладошками: — Упаси Бог, и в мыслях не было! Но теперь обязан упредить. С интересующих Вас потоков перепадало не только мне, так что Вы теперь являете из себя угрозу очень, ну очень многим действующим и весьма влиятельным персонам.
Вот уж чего я особенно не люблю, так это когда мне пытаются угрожать, поэтому, привычно сощурив глаза и надменно поджав губы, я колко взглянула в самодовольное лицо противника. Выждав так же запланированную паузу, ровным и тихим голосом я добавила:
— Как Вы все банальны, господа! Ну хоть кто-нибудь разнообразие внес. Угрозы, подкуп, шантаж и расправа — вот и весь репертуар. А иначе свою шкурку защитить не пробовали?
Лугин, как я уже определила по рукопожатию, избегающий открытого конфликта, почувствовал спасательный круг и мгновенно ухватился за него:
— А есть другие варианты?
Я не успела ответить, потому в это время секретарь вкатила тележку с изумительным кружевным кофейником из тонкого фарфора, двумя малюсенькими чашечками, горкой шоколадных конфет в такой же кружевной фарфоровой вазочке. На тарелочках из этого же сервиза лежали светящиеся дольки лимона, малюсенькие тостики с красной и черной икрой, сырокопчеными изысками и оливками на шпажках. Подкатив тележку к журнальному столику, стоящему между двумя кожаными черными креслами в углу кабинета, она перенесла на него угощение и, пожелав нам приятного аппетита, удалилась, плотно прикрыв за собой обе массивные двери.
Мне страшно захотелось кофе и, прикинув, что на момент заказа травить меня команды отдано ещё не было, я смело налила себе напиток и вытащила из предложенного разнообразия любимую с детства конфету «Мишка косолапый». С этими конфетами у меня связаны очень яркие и приятные воспоминания детства, поэтому я, несмотря на остроту момента, широко и открыто улыбнулась.
Мой собеседник, по-своему истолковав мою улыбку, облегченно вздохнул и плюхнулся во второе кресло рядом со мной. Он привычно открыл дверцу стоящего рядом шкафчика и извлек из него бутылку «Хенеси» и два пузатых бокала. Лугин предложил мне глоток коньяка и, получив отказ, налил себе не меньше половины емкости бокала и медленно, с явным удовольствием, влил в себя благородный напиток. Я плеснула себе еще чашечку неизменно изумительного кофе, который готовила секретарь Инна Ивановна, работавшая в приемной стройки уже более 30 лет, но теперь, сбив охотку, смаковала его вкус.
Лугин, расслабляющее действие коньяка на которого наблюдалось мною воотчую, игриво подмигнул мне: — Ну, так, какие у нас, грешных, еще варианты есть, просветите нас, провинциалов дремучих.
— Для Вас лично вариант есть только один. Вы без малейшей попытки слукавить отвечаете на все мои вопросы, после этого сразу забываете прочно все, о чем мы говорили сегодня, а я гарантирую Вам, что как все сказанное, так и все мне известное о Вас лично никогда не будет использовано органами.
— Заманчиво, но что Вы мне можете гарантировать, если потянут других действующих лиц и исполнителей? Они все по вашей команде тоже напрочь забудут обо мне?
— Вспомнить о Вас они, конечно, могут, но вот доказать что-либо вряд ли.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно.
— Понятно. Значит мемуарчики тестюшка, подлец, накрапал-таки, и они точно у Вас.
Я не стала ни подтверждать, ни опровергать это предположение Лугина и, подумав минут пять, он, приняв еще полбокала коньяка, согласился на мои условия. Незаметно включив миниатюрный диктофончик, мне удалось зафиксировать столько новой информации, что я, поглупевшая от самодовольства и самоуверенности, абсолютно напрасно забыла об опасности.