I
– Это ваша свекровь. При ней были документы, мы установили, что она – мать вашего мужа, Евсеева Ильи Сергеевича. Но, учитывая его амнезию, вы – единственная родственница. Кажется, у нее помутнение рассудка. Не могли бы вы приехать в больницу? Да, она ведет себя неадекватно.
Всю дорогу до больницы Юлиана прокручивает в голове разговор с полицией. Мысли так и кружатся в ее сознании в виде разрозненных фраз, как маленькие птицы, оторвавшиеся от стаи. Да и серая, душная погода нагоняет меланхолию, в ее мареве дрейфуешь, словно утопленник.
В стерильном здании больницы, из которого она вышла лишь вчера, ее самочувствие не улучшается. Запах медикаментов мгновенно въедается в кожу, вытравливая другие ароматы. И даже медицинская маска на лице не может перебить этот гадкий запах болезни.
Юлиана уточняет в регистратуре, в какую палату поместили Лидию, и молча поднимается на третий этаж. Платное крыло находится в другой части здания, и все же мысли постоянно возвращаются к Илье. Он лежит там один, беспомощный, ничего не помнит, а Юлиана даже не может поручить его заботам матери. Хочется ненавидеть Илью, но вместо ненависти приходит дикая боль, как от рваной раны, сшитой наживую. Последний год муж нес наказание не хуже тюремного заключения. Страх, что Юлиана узнает правду, преследовал его и днем, и ночью, не давал расслабиться ни на мгновение. И все же амнезию Илья не заслужил. Он должен помнить все и страдать из-за того, что совершил.
Юлиана останавливается перед открытой дверью в палату, где из пяти коек заняты лишь две. На одной спит дородная женщина с замотанной бинтами головой, а в углу, хватаясь за высокую спинку кровати, сидит Лидия. Точнее, женщина, которая когда-то носила это имя.
– Лидия Александровна?
Перебарывая омерзение, Юлиана подходит ближе. Эта женщина жила бок о бок с Юлианой, утешала ее на похоронах отца, которого сама же и убила, подыгрывала сыну, выдавая себя за скорбящую бабушку. Господи, да она состоит из лжи. Даже внешность этой женщины без косметики, без ежедневного ухода, мгновенно утратила свой лоск и превратила ее в тощую подзаборную кошку с облезлой шерстью и потускневшими глазами.
При виде Юлианы Лидия Александровна оживляется и еще сильнее стискивает поручни кровати:
– Деточка, как я рада тебя видеть. Я так напугана! Меня похитили, пытали, а теперь еще полиция пыталась выставить меня сумасшедшей!
На ее висках ужасные ожоги, небрежно обработанные зеленкой; на затылке местами сбриты волосы, кожа содрана до мяса. Все это напоминает случай Марии, только в более легкой форме. Но рука психопата, сотворившего подобное, угадывается сразу.
– Мне сказали, вы отрицаете, что Илья – ваш сын? – холодно спрашивает Юлиана, не обращая внимания на выражение глаз Лидии.
Облегчение и радость уходят из них, возвращается испуг и еще какое-то чувство, которое Юлиана никак не может узнать. Есть в ней что-то от затравленного зверя.
– Что же вы заладили? Нет у меня сына. Илью знаю, он твой муж, но никак не мой сын! – восклицает Лидия. – Мой мальчик погиб еще ребенком. – Она всхлипывает так искренне, что даже Юлиана чувствует укол сомнения.
– Случайно не грибами отравился? – не может удержаться от шпильки она.
Лидия, и без того бледная, становится мертвенно-синей. Заострившиеся черты лица выдают ее вину. Значит, помнит.
– Нет, – шепчет она. – Утонул.
Юлиана кивает. Хочется развернуться и уйти, но полиция просила ее постараться заставить Лидию узнать сына и рассказать, что с ней произошло. Они полагали, что их пытал один и тот же человек.
– Если Илья не ваш сын, тогда кто же я вам?
– Я… – Лидия умолкает.
Юлиана оглядывается, нет ли кого из медперсонала, и наклоняется к Лидии ближе:
– Если я вам никто, тогда зачем вы убили моего отца? – шипит она.
– Деточка, я так сожал…
– Бросьте! О каком сожалении идет речь? Вы отравили его вместе со своим сыном. Хотели прибрать к рукам юридическую фирму, хотели денег. Вы настолько беспринципный человек, что не погнушались убийством. Но, кажется, вам отомстили за меня, – с удовлетворением замечает Юлиана и выпрямляется.
– Илья не мой сын, – отупело повторяет Лидия, и снова в глазах то выражение, которое Юлиана никак не может разгадать.
– Это пустая затея. Если Гроссмейстер сделал с вами то же самое, что с Марией, так легко вы не вспомните. Если вспомните вообще… Тогда примите как факт: Илья – ваш сын. Он сейчас здесь, с амнезией, тоже ни черта не помнит. Как только вас выпишут, можете забирать его и жить долго и счастливо. Но без меня.
Юлиана разворачивается к двери, но до нее долетает усталый голос Лидии, который все повторяет и повторяет, как барабанщик отбивает дробь:
– Не мой сын. Не мой сын. Не мой сын…
Уже на выходе из больницы Юлиана понимает, что именно разглядела в глазах свекрови. Вовсе не страх. Нет. То были обреченность и смирение зомби – целый коктейль сходных чувств, заставляющих ее отвергать родного сына.
Адрес, который прислал ей Евгений в эсэмэс-сообщении через пару часов после ухода, приводит Юлиану к скромному двухэтажному зданию, выкрашенному в теплый сливовый цвет. Перед входом ровные ряды клумб, поросших сиреневыми астрами, а над дверью старая, но обновленная казенной желтой краской табличка: «Детский дом „Солнечный“».
Евгений не только добыл адрес, но и договорился с директором детского дома, чтобы Юлиану провели к девочке. Видимо, совесть мучила его сильнее, чем он был готов признать.
– Удивительно, что вы хотите познакомиться с Зоей. Она – круглая сирота, за два года после той ужасной аварии к ней так никто и не приходил.
Директриса, высокая, полная женщина, своей монументальностью похожая на «Титаник», плывет перед Юлианой по светлому коридору. Изредка она оборачивается и широко улыбается такой нежной улыбкой, будто готова удочерить и Юлиану.
Та и не думала, что существуют подобные детские дома. В ее представлении это закрытые концлагеря для детей, но либо она сильно ошибалась, либо Зое повезло очутиться именно в «Солнечном».
– Да, я тоже сирота. Когда решила изучить свое генеалогическое древо, оказалось, что мы с Зоей в дальнем родстве, – бормочет Юлиана, когда директриса во второй раз уточняет причину визита. – Мама девочки была троюродной племянницей двоюродного дяди моего отца. При ее жизни мы не были знакомы, к сожалению.
Столь сложное объяснение устраивает директрису, и она снова улыбается, растягивая пухлые губы в широкой улыбке.
– Это печально, но одновременно радостно, что вы теперь нашлись. Возможно, вы захотите удочерить Зою. Она очень тихая и милая, порой бывает упряма, но в целом славная.
Странное описание девочки смущает, но Юлиана лишь молча кивает. Директриса приводит ее в большой зал, где дети примерно Зоиного возраста шумно играют под неусыпным контролем воспитательниц.
– Скоро будет обед, но у вас есть немного времени, чтобы познакомиться. В следующий раз приходите в часы визита.
– Да, конечно.
– Зоя! – директриса подзывает светловолосую девочку в синем платье до колен. Все девочки в комнате одеты в такую же униформу детского сада.
Когда Зоя подходит ближе, на Юлиану смотрят знакомые голубые глаза, которые до сих пор она видела лишь на слепленных в фотошопе снимках. Волосы заплетены в длинную косичку, а на руках зеленые полоски. Она только что рисовала, и следы краски видны даже на подбородке. Забавная мордашка морщится от длинных объяснений директрисы и расслабляется, только когда та оставляет их в покое.
Юлиана озадаченно разглядывает Зою, и Зоя отвечает тем же. Прошло не так много времени с тех пор, как Юлиана впервые увидела фотографию девочки, а вся жизнь перевернулась, чтобы, в конечном итоге, привести ее сюда.
– Привет. Извини, что с пустыми руками. Все вышло очень спонтанно, и я не хотела откладывать наше знакомство, – признается Юлиана.
Зоя садится рядом с ней на длинную низенькую скамью и подтягивает к себе худые колени в бежевых колготках.
– Зоя, – наконец произносит она и протягивает Юлиане крохотную ручку.
Горло сжимается от подступивших слез, потому что и голос, и выражение лица слишком взрослые для такой малютки. В шуме детских криков и звонких голосов воспитательниц она говорит четко и серьезно.
Не обращая внимания на любопытные взгляды других малышей, Юлиана с улыбкой пожимает ручку Зои:
– Юлиана.
На лице девочки мелькает улыбка, как бы говоря: давай дружить. И Юлиана вдруг задает вопрос, который сама от себя не ожидала:
– Ты не против, если я буду тебя навещать?
II
Теперь он боится находиться в собственной квартире. Хоть Валентин и обещал позвонить, если эта дамочка вновь соберется прийти, напряжение от этого никуда не уходит. Оно, как раскаленная спица, пронзает позвоночник, проникает прямо в спинной мозг и парализует.
Матвей выбросил все сим-карты, телефон, вычистил личные дневники, где смаковал каждый звонок и эсэмэску, которые отправлял Юлиане. Месть сладка, но на большее у него никогда не хватило бы смелости.
К тому же, когда он схватил ее и повалил на пол, то вдруг осознал, что она – живая. Из плоти и крови. И это все не игра. Не детское дурачество. И ему впервые стало страшно, так страшно, что сладкие обещания Валентина стали горчить. Пойдя на поводу у приятеля, он стал совершать необдуманные поступки. Даже стрелять…
Матвей ежится, вспоминая, как Валентин ворвался к нему в квартиру.
– Ты нарушил наш уговор. Когда я предлагал тебе отомстить, то четко определил границы, – голос Валентина наждачной бумагой ездит по ушам. – Никаких убийств. Это слишком просто… и опасно.
– Я… я…
Матвей садится на единственный стул в комнате, робея перед высоким Валентином. В тот вечер, когда он стрелял, Валентин не казался страшным, а выглядел обычным парнем, с которым его объединяет общая тайна. Вот только руки дрожали так сильно, что Матвей промазал. Дважды.
– Тебе повезло, что ты не умеешь стрелять. На всякий случай напоминаю: хоть один волос упадет с головы Юлианы – и тебе не жить.
– Я думал…
– Ты думал, что я не узнаю. В таком случае тебе не стоило лезть к Алле с расспросами. Этим ты выдал себя с потрохами.
Валентин еще раз окидывает Матвея презрительным взглядом:
– На днях мы с Юлианой к тебе зайдем. Ты должен выглядеть сумасшедшим. В какой-то момент накинешься на нее и сбежишь. Она должна поверить, что за всем этим стоишь только ты. Ясно тебе?!
Матвей испуганно выдыхает и кивает. Валентин улыбается своей полуухмылкой и продолжает:
– Будешь вести себя хорошо, я разведусь с Аллой, и тогда она – твоя. Наш фиктивный брак мне больше ни к чему.
От радости Матвей вдруг начинает икать, и у него прибавляется храбрости:
– С-скажи, зачем тебе Юлиана? Он-на ведь тебе н-ничего не сдела-ла.
Валентин пожимает плечами:
– А разве на все должна быть причина?
Слава богу, Валентин не догадался, что Матвей на самом деле целился в него. Злость из-за того, что «друг» женился на той, которую обещал ему, да еще и изменяет ей, затмила рассудок. Да, все и правда обошлось. Но, кажется, Матвея снова провели. Валентин еще ни разу не сдержал своих обещаний. И не сдержит впредь.
От дверного звонка Матвей подскакивает и падает с кровати на пол, больно ударяясь коленями. Звонок не стихает, а он отупело смотрит в коридор сквозь приоткрытую дверь и пытается решить: открывать или затаиться.
Все-таки он встает на ноги, медленно подкрадывается ко входу, осторожно заглядывает в глазок и испускает крик:
– Алла!
Он порывисто открывает дверь. На пороге и правда стоит она. Яркая, как бабочка, и такая же неуловимая, невесомая. Матвей жалеет, что не до конца прибрался в комнате, и поспешно приглаживает сальные волосы, ведь у него на голове в кои-то веки нет бейсболки.
– Алла! – повторяет он, будто это единственное слово, которое ему по силам произнести.
Она тяжело вздыхает и отодвигает Матвея в сторону. Ей не нужно приглашения, чтобы войти в эту запущенную квартиру.
– Откуда… – с трудом сбросив с себя оцепенение, Матвей закрывает двери, но Алла не дает ему договорить.
– Пришлось расспросить твоих бывших одногруппников. Типа, ты занял у меня денег и слился. Один сердобольный парень, кажется Костя, рассказал, как тебя найти. – Она идет на кухню. – Угостишь чаем?
– Чай? Костя?
У него не было первого, он не помнил второго.
Алла уже вовсю хозяйничает на кухне. Вместо заварки находит растворимый кофе и ставит на газовую плиту чайник. Сердце щемит. Так непривычно видеть ее в своей квартире, но вот она здесь, и кажется, так и должно быть. Тут ее место.
Не уходи, останься…
Но Матвей выпаливает:
– Зачем пришла?
– За правдой.
Алла поворачивается к нему, и он наконец замечает покрасневшие глаза, отсутствие косметики. Так она даже прекраснее, чем раньше. Естественнее.
– Я…
– Ты расскажешь мне все, Матвей. Без всяких увиливаний, иначе я тебя прибью, – шипит Алла, и злость пожирает ее красоту, искажая черты лица.
Матвей вздыхает. Вряд ли с Валентином она разговаривает так же.
– Не думаю, что ты хочешь услышать правду, – бормочет он и садится на табурет.
Алла насыпает в чашку три чайные ложки кофе, на пару секунд замирает и добавляет еще две. Затем льет туда кипяток до тех пор, пока вода не начинает переливаться через край, но Матвей не решается ее остановить и терпеливо ждет, пока Алла сама заметит, что натворила. Она с грохотом отставляет чайник и упирается ладонями в стол.
Только сейчас Матвей замечает, что столешница разбухла, а в раковине залежалась посуда, отчего в маленькой кухне стоит тухлый запах, которого он не чувствовал раньше. А вот теперь почувствовал, и стыд змеей заползает в душу. Но этого мало… На дверце холодильника отпечатки грязных пальцев, плита заросла жиром, а окна без занавесок какие-то голые и обиженные.
Да, Матвей все видит, но не Алла. Ее безжизненный взгляд направлен в стену, рука машинально мешает сомнительный кофе.
– Последние дни я не живу, а существую, – признается она. – А самое обидное, что я и на ревность-то не имею права. Это все фальшивка. Мой брак, моя жизнь, даже причины, по которым мы пришли к ней…
Алла запрокидывает голову и громко дышит. Ее дыхание эхом отзывается в Матвее, и он сам не замечает, как начинает дышать с ней в унисон. Вдох и выдох… Так бы всю жизнь и дышал с ней. Дышал, говорил, любил…
– Я знаю, с кем мне изменяет Валентин. Но это уже не имеет значения. – Она смотрит на Матвея. – Расскажи про вашу сделку, где я была призом. Пожалуйста.
Последнее слово звучит так неподдельно грустно, что он не в силах сопротивляться:
– Я расскажу, что знаю. Но знаю я немного.
– Поверь, это уж точно больше, чем известно мне. – Она садится напротив Матвея, забыв про загубленный кофе. – Я, как дура, согласилась выйти за него замуж. Ему понадобилась фиктивная жена, но я-то с детства мечтаю быть настоящей. И вдруг появляется шанс, пусть и малюсенький. – Алла пальцами показывает крохотное расстояние, чтобы Матвей оценил ее перспективы. – Так и помню, как он мне сказал: «Ляля, выходи за меня. Ты же этого хочешь?» Я забила и на гордость, и на семью, которая не выносит Валентина.
Алла закрывает лицо ладонями, будто прячется от реальности.
– Он пришел ко мне после того, как я отчислился, – неуверенно произносит Матвей, уже не зная, нужен ли Алле его ответ. – Сказал, что краем уха слышал, что случилось с моей семьей, и что в этом виновен психотерапевт.
Алла снова поднимает на него взгляд.
– Ну, я обрадовался, что хоть кому-то не плевать на меня, и выложил все начистоту, – уже смелее продолжает Матвей. – Сказал, что не могу больше учиться на психолога после того, что сделали с моими родителями. Ну да, у матери, конечно, была шизофрения, но эта женщина – Юлиана – влезла ей в голову и окончательно смешала хорошее с плохим. Раньше у меня была хоть какая-то семья. Да, не идеальная. Но теперь нет и такой.
Исповедуясь перед Аллой, Матвей как никогда чувствует свое одиночество. Ощущение, словно он посреди бескрайнего моря отчаянно цепляется за обломок доски – все, что осталось от лодки. Под ним бездна и неизведанный мир, а вокруг только глубокая синь, что режет глаза.
– Ну, в общем, спустя какое-то время Валентин снова объявился и спросил, не хочу ли я отомстить. А кто бы не хотел на моем месте? Я поверил, что у меня появился друг, и даже не поинтересовался, а на кой ему все это сдалось. К тому же ничего глобального от меня не требовалось: он дал мне левые сим-карты и сообщал, когда звонить и что говорить. Да еще обещал замолвить перед тобой словечко за меня. – Матвей надеется, что не краснеет. – Я ведь круто подделываю отцовский голос, и Валентин уверял, что типа Юлиана с ума сойдет, когда ей позвонят с того света. Ну, этим я и занимался. – Он вдруг смущается, потому что Алла не отрывает от него взгляда и жадно впитывает каждое слово.
– А ты узнал, зачем ему это было нужно? – шепчет она, но Матвей качает головой:
– Не-а. Ну, короче, мне это все быстро надоело, к тому же Юлиана оказалась не из пугливых. Я решил сказать Валентину – хватит. Поджидал его в институте, потому что он запрещал звонить. Мол, доверять телефонам нельзя. Ну, я-то не промах. – Матвей вдруг гордо расправляет плечи. – Я знаешь как следить умею! Никто не заметит. Вот и Валентин тоже меня не засек.
– Так ты его ждал в тот день, когда мы с тобой встретились?
К сожалению, Алла совершенно не обращает внимания на его хвастовство.
– Да-да. И узнал, что вы уже женаты. Это меня потрясло. Даже не так – убило.
Матвей замолкает, минуту раздумывая, выпить или нет кофейную жижу, которую сделала Алла, и решает, что пиво ничто не заменит.
– Ну, короче, все. Потом я проследил за ним и увидел, что он встречается с Юлианой. Решил предупредить тебя. А потом Валентин заявился ко мне и сказал, что разведется с тобой, если я изображу конченого психа, когда Юлиана придет меня навестить, – тараторит Матвей. Исповедь дается тяжело, поэтому он хочет поскорее ее закончить. Про стрельбу он не упоминает, чтобы Алла и правда не сочла его психом. А на самом деле он всего лишь любит ее. – Я сдержал слово. Вот только не уверен, что он сдержит свое.
– Но ты даже не представляешь, зачем ему эта Юлиана? – после длительного молчания снова спрашивает Алла.
Она устало потирает ладонями лицо, словно жалеет, что не может сорвать с себя маску обреченности.
– Не-а.
Алла вздыхает.
– Чувствую себя проституткой, которая влюбилась в постоянного клиента.
– Если бы я был твоим постоянным клиентом, то не позволил бы тебе страдать! – пылко возражает Матвей и тут же прикусывает язык. – То есть… Я не хотел сказать, что ты проститутка.
– Забей…
Алла встает и поправляет платье, набираясь уверенности.
– Спасибо за правду. Теперь хоть буду знать, кому обязана своим разводом, – хрипло смеется она.
– Но… но ведь он тебе изменяет. Теперь ты уйдешь от него?
Она задерживает на нем взгляд и вместо ответа усмехается. И ее усмешка настолько откровенная, что больше не нужно никаких слов.
Мир вокруг сжимается до больших глаз четырехлетней Зои. Будь у них с Ильей дочь, она непременно выглядела бы так же. Но вот только эта печаль в не по-детски серьезном взгляде режет сердце на куски.
До этого дня Юлиана не хотела детей, потому что боялась их возненавидеть, как ее собственная мать. Но сегодня она впервые задумалась, что отец заложил в нее больше, чем мама. Конечно, он не смог уберечь дочь от всех ошибок. Какие-то оказались роковыми, какие-то стали лишь пылью на жизненном пути. Но Юлиана не настолько слабый человек, чтобы навсегда зажать себя в тисках неуверенности и страха.
Она паркуется во дворе, правда вместо того, чтобы подняться в квартиру, перебегает через дорогу и находит подъезд Валентина. Косой дождь облепляет лицо тонкой пленкой, от него не спрятаться даже под козырьком. Наконец домофон отвечает властным голосом Валентина:
– Да?
В коротком слове раздражение заглушает усталость.
– Впустишь или продолжишь игнорировать?
Юлиана сама не знает, чего хочет больше – чтобы он прогнал ее или впустил, обнял, приласкал…
Но домофон пищит, и она поспешно заходит в подъезд. На третьем этаже в дверном проеме стоит Валентин. Он явно после душа. На плечи накинута мятая рубашка цвета лайма, небрежно застегнутая на одну пуговицу. Влажные волосы вьются мелким барашком, отчего его суровое лицо уже не кажется таким пугающим.
При виде Юлианы он лениво улыбается и тянет ее за открытую дверь.
– Ты вся промокла, – замечает он. – Откуда узнала номер квартиры?
Он помогает Юлиане снять плащ.
– Инга из центра подсказала. Администратор которая. Ты один?
Она нервно оглядывается, опасаясь увидеть, как из-за угла выходит Алла.
– Уже несколько дней как. Я же говорил, Алла уехала к родителям. А что? Меня ждет сцена ревности?
Валентин притягивает Юлиану к себе и вместо поцелуя прикусывает ее нижнюю губу, заставляя на минуту забыть все вопросы, что крутились в голове.
– Нет, я слишком устала, чтобы выяснять отношения. Но я скучала… – Юлиана прижимается головой к его груди. – Где ты был? Почему не отвечал на звонки? Ты был мне нужен…
– Возникли кое-какие дела, пришлось уехать на пару дней. – Он обхватывает ее за талию и ведет на кухню. – Я как раз собирался ужинать и заказал пиццу. А еще у меня есть красное вино, и оно тебе точно не повредит.
– Не повредит, – послушно повторяет Юлиана и садится на стул на кухне, в которой и развернуться-то негде.
Валентин так легко ответил на ее вопрос, даже не утруждая себя объяснениями, что она не решается их требовать, а вместо этого вываливает на него все, что произошло за последние два дня.
– Илья вернулся. Он в больнице, и у него амнезия, а его мать сошла с ума и твердит, что у нее больше нет сына. Еще я была в детдоме у Зои. Ее так и зовут – Зоя, представляешь? – слова вылетают из Юлианы пулеметной очередью.
Валентин внимательно слушает, одновременно наполняя бокалы, а Юлиана все говорит и говорит, и невольные слезы орошают губы солью.
– И эта девочка такая прелестная, но одинокая, как и я. А еще… – Она вдруг захлебывается словами и закрывает лицо руками, не в силах рассказать про встречу с Евгением.
Плечи сотрясаются от рыданий. Словно в тумане, она чувствует, как Валентин подхватывает ее на руки и целует в макушку.
– Все наладится, – шепчет он. – Вот увидишь. Наша жизнь в наших руках, и будущее, и даже прошлое. Стоит тебе только захотеть, и мы его перепишем.
Юлиане хочется ответить, но вместо этого она устало закрывает глаза.
Переписать прошлое. Разве это возможно?
Инга бежит по улице глубокой ночью, а ледяной воздух ласкает ее обнаженную шею, как чувственный любовник. Те же мурашки, вот только от таких поцелуев недолго и слечь с температурой.
Пришлось сказать парню, что маме стало плохо. Если он узнает, что причина ночного звонка – кошмары Марии, придется объяснить, почему взрослая Маша не может справиться с ними сама. А раскрывать секрет сестры без разрешения Инга не готова, потому что боится огрести по полной, ведь Мария вспыльчива. Да и самой слишком сложно произнести фразу: «Моя сестра побывала в плену у психопата и теперь страдает от панических атак и кошмаров».
Вот только… Неужели снова? Мария утверждала, что справилась с ними. Но полчаса назад она рыдала в трубку, умоляя Ингу срочно приехать. Благо ночью такси пруд пруди.
Инга на ходу достает ключи от подъезда сестры и забегает внутрь. Наверх, вот знакомая дверь. Не заперто…
– Маша! – окликает она и нашаривает выключатель.
Слабый пульсирующий свет озаряет прихожую. Инга закрывает двери на все замки, быстро скидывает на стул уличную одежду и проходит в спальню. Так и есть: посреди разложенного дивана дрожит на простынях худенькая фигурка Маши. Тонкие ручки-ножки, острые ключицы, торчащие колени. Вместо пижамы растянутая футболка с черепами и черные стринги.
– Маша, – ласково шепчет Инга и забирается к сестре. Накрывает их одеялом и крепко обнимает.
В окно без занавесок смотрит луна, и в мигающем свете из прихожей их мир сужается до пространства одного дивана, на территории которого живут лишь они вдвоем. Инга с содроганием вспоминает долгие дни, когда Машу не могли найти. Отчаяние, безысходность, и сумасшедшая радость, когда полиция, наконец, ее отыскала.
– Ты напугала меня. Давненько не было у тебя кошмаров.
Маша постепенно перестает всхлипывать и теснее прижимается к Инге. Еще чуть-чуть, и они одно целое. Как в детстве. Она что-то бормочет.
– Что?
Инга слегка отстраняется, и Маша повторяет:
– Мне приснился сон. Сначала та девица из института. Ну, помнишь, которая… – Ее дыхание сбивается.
– Которая покончила с собой, и все считали, что в этом виновна ты?
– Да. Сначала она кричала на меня, что я – убийца. Царапала мне кожу на голове, выдирала волосы… А затем я вдруг вспомнила…
Ее голос уже не дрожит от слез и страха. Он обретает доселе неведомую Инге жестокость.
– Знаешь, если я и правда виновата, то уже свое выстрадала, – цедит сквозь зубы Маша. – Но это не мешает мне жаждать возмездия.
– Так что ты вспомнила? – Инга нервно сглатывает.
– Вспомнила все. Вспомнила, кто меня пытал, – шипит в темноте Маша и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Ингу. – Но самое главное – я знаю, где его найти. Я знаю, кто он.
III
Четыре года назад…
– Сколько лет парню?
– Семнадцать…
– Да, в таком возрасте на год загреметь в детдом. К тому же бабка, считай, растила его в изоляции да еще на религии была помешана. Любому ребенку в детдоме будет несладко, а этому вдвойне.
– Он уже не ребенок. Смотри, какой взгляд… прям до мурашек. Но бабуля его учудила. Такая верующая, а покончила с собой, наглотавшись таблеток.
– Все они, фанатики, на своей волне…
– Кстати, в детдом он не попадет. Говорят, объявился его папаша и хочет оформить над ним опекунство.
– О как! Отец года прям. Жаль, я раньше не знал, что так тоже можно растить детей.
– Точно-точно.
Тихие пересуды окружают Богдана повсюду, куда бы он ни пошел. В маленьком городе жизнь их семьи и без того всегда была на виду, и мерзкие слухи сдерживал лишь грозный нрав Кристины Альбертовны. Теперь она мертва, и люди сплетничают направо и налево, а косые взгляды встречают Богдана везде.
Но его это не волнует. Он знал, на что шел, когда подмешал бабке в питье убойную дозу снотворного. Она все равно умирала, а он лишь облегчил ее страдания.
Вскоре Богдан уедет, а следом за ним и Ляля. И жизнь заиграет новыми красками. Сколько бы ему ни осталось – десять, двадцать или даже тридцать лет – он посвятит это время изучению памяти. И его интересы распространяются далеко за пределы теории.
– Ты уже получил паспорт?
Отец замирает на пороге комнаты Богдана, и в его взгляде читается явный испуг при виде тусклых стен, чопорного покрывала, голого окна. Богдан с легкостью читает его мысли и ухмыляется.
– Бабушка придерживалась своеобразной аскезы. Она отвергала любой уют, но при этом пользовалась стиральной машинкой. – Он раскрывает шкаф, где на паре вешалок размещен весь его скудный гардероб. – Да, я забрал новый паспорт.
После похорон бабушки прошло уже два месяца. Все это время Богдан жил один в доме, а отец довольно часто навещал его, что не могло не раздражать. Он оформил опекунство, оплатил бабушкины похороны, содержал Богдана и каждый раз при встрече, казалось, пытался восполнить потерянные годы. А когда Богдан увидел, как отец плачет над разбившейся птичкой, то окончательно уверился, что тот не мог изнасиловать его мать.
– Ангелина рассказывала, что Кристина Альбертовна не разрешала ей смотреть телевизор, потому что боялась, что он развратит ее ум, – неожиданно вспоминает Олег. – Помню, как Ангелина впервые пришла ко мне в гости и я включил наш телик. Столько восторга я не видел больше ни у кого и никогда. Она любила жизнь, а я любил ее. Любил и предал… – с горечью добавляет он.
– Не хочу вспоминать прошлое, – почти огрызается Богдан. – К тому же наша память слишком ненадежна. Как можно ей доверять? Последние годы перед смертью мама не могла даже вспомнить, кто я.
Он сгребает в охапку одежду, кидает на кровать и начинает тщательно складывать брюки в новую спортивную сумку, которую купил на деньги отца.
– Ясно, – неловко бормочет Олег. – На кого будешь поступать? – меняет он тему.
– На психолога.
– Из-за хореи?
– Да, меня всегда интересовало, как устроена наша память. – Богдан мельком смотрит на отца. – Представляешь, если бы человек научился ею управлять. Он бы мог создавать себя сам. Удалять плохие воспоминания, внушать счастливые. Мог бы полностью перестроить свою жизнь и не зависеть от других людей.
– Звучит как фантастический роман. Кажется, даже был похожий фильм, – невпопад замечает Олег.
– Пока что это фантастика, но я хочу превратить ее в реальность.
Богдан оглядывает свои скромные пожитки. Странно, он уезжает из дома, и нет ни одной фотографии, которую можно взять с собой. Которую он хотел бы взять.
– Я надеялся, ты побудешь здесь подольше, чтобы мы могли пообщаться. – Олег чешет затылок. Он такой неуклюжий и некрасивый. И что в нем нашла мама?
– Наше общение заключается в деньгах, которые ты мне даешь. Но не переживай. Как только я обустроюсь в Новограде, я найду работу и слезу с твоей шеи.
– Мне совсем не тяжело, – протестует Олег. – Я так много тебе должен, что… – Он запинается, не зная, как продолжить. – Почему именно Новоград? Почему не Москва или, например, не Питер?
– Не люблю шумные города. А в Новограде есть институт с кафедрами психологии и физики. Ляля хочет стать физиком, хотя более глупого желания я и представить не могу.
Богдан открывает комод, и взгляд натыкается на старый альбом. Он нашел его в комнате матери после ее смерти.
– Она хорошая девочка, не обижай ее.
– Не буду. – Богдан вытаскивает альбом и быстро пролистывает.
Каждый раз, открывая его, прикасаясь к шершавым страницам, часами разглядывая рисунки мамы, Богдан думал, что он залезает к ней в голову. Черно-белые и цветные изображения могли о многом поведать. На этих страницах раскрывалась история любви и предательства, одиночества и жажды жизни… Последний рисунок был не закончен, но в неуверенных штрихах Богдан узнает себя. Таким он и остался в ее памяти. Наполовину недорисованным.
Богдан захлопывает альбом и глубоко вздыхает, борясь с желанием забрать его с собой. Но потом протягивает отцу:
– Это принадлежало маме. Пусть будет у тебя. Она рисовала до последнего, пока могла держать карандаш и контролировать свой разум.
Богдан старается говорить сухо. Прочь человеческие эмоции. От них только боль. Он оставит этот город и из прошлой жизни возьмет с собой лишь Лялю. Больше ничего и никого.
Олег растерянно перелистывает листы альбома и отступает в сторону, когда Богдан проходит мимо.
– Если что-то понадобится, звони. Хорошо, Богдан? – дрожащим голосом бросает он в спину сына.
Богдан замирает, раздумывая над последними словами отца, и неуверенно кивает:
– Хорошо, только, – он оглядывается, – теперь меня зовут Валентин.
Новое имя – новая жизнь.