Лицо пожилого литературоведа превратилось в пергаментную маску. Он был в такой прострации, что Зигунов даже испугался, что старику может сделаться плохо. Чтобы отвлечь его от ужасных мыслей, майор легонько потряс его за плечи и попытался заглянуть в глаза, приговаривая:
— Перестаньте, Павел Юрьевич. Перестаньте. Никакой трагедии не случилось, и я не допущу, чтобы она произошла. Все в порядке. Вы никому не навредили. Зато, похоже, у нас есть зацепка к барабанным палочкам — повести Гайдара. Так что вы, наоборот, помогли.
— Да?
— Ну конечно! Теперь у меня есть направление, в котором можно двигаться… Как раз чтобы предотвратить любую опасность. И вы мне в этом очень помогли.
— Помог? Хорошо. Хорошо. Спасибо.
Профессор кивал и благодарил так, будто Петр только что его от смерти спас.
— Вам не о чем переживать. Или вы во мне сомневаетесь? — Зигунов лукаво усмехнулся, стремясь переключить внимание старика на что-нибудь другое. Похоже, получилось. Рында округлил глаза и горячо запротестовал:
— Что вы, что вы, Петр Сергеевич! Я целиком и полностью…
— Вот и славно. И в другой раз, когда решите помучить себя обвинениями, сразу вспоминайте, что этим вы напрямую выказываете мне недоверие… А это, знаете ли, обидно.
Майор снова улыбнулся и с облегчением заметил ответную улыбку на губах старика. Похоже, инфаркт откладывается. Аккуратно взяв Рынду под локоть, Петр повел его к выходу из здания.
— Вы мне очень помогли, Павел Юрьевич. Надеюсь, новая встреча не понадобится, но кто знает.
— Само собой, я понимаю. Конечно. Буду рад помочь.
— Спасибо. Всего доброго. И звоните, если вдруг что заметите или вспомните.
— Да-да, конечно. Если вдруг что, я позвоню… сообщу… в смысле…
Продолжая кивать и бубнить что-то себе под нос, профессор стал спускаться по лестнице. Зигунов несколько секунд провожал его взглядом, а затем резко повернулся и быстро пошел назад в кабинет.
— …вы меня на «понял» не берите, я такие пугалки в гробу видал. У нас в Луганске ребята рассказывали, как укропы на подвалах пытали. И я одно хорошо усвоил: лучше молчать с самого начала. Тогда и дальше полегче будет. И вам и мне. А еще говорили — когда сил нет, просто отключаешься.
Аброськин сидел на стуле вразвалочку и смотрел на полковника и психиатра с кривенькой полуулыбкой.
— Ну что вы такое говорите? — очень вежливо возмутился Перемогин. — Никто вас пытать не собирается. Мы на вашей стороне. Просто хотим прояснить несколько моментов.
— Ага, как же.
— Владимир Петрович, — Зигунов наклонился к уху Лепнина и прошептал: — Алтарник сказал, что в момент убийства Красовского разговаривал с Аброськиным только по телефону. Сам он его в храме не видел.
— Понятно.
Кивнув Петру, полковник повернулся к подозреваемому. Майор же между тем прошел в угол кабинета и сел за стол там, словно устраняясь от допроса. Через окна в кабинет лил яркий солнечный свет, создавая какую-то неподходяще-оптимистичную атмосферу. Зигунов смотрел на Аброськина, которого видел со своего места в профиль, и думал, что модных зеркальных окон у них в управлении нет, и будут не скоро. А еще в голове неотступно крутились мысли о «Судьбе барабанщика». В повести мальчик выжил, но планирует ли маньяк оставить в живых нового героя?
Смешной вопрос. Петру до невозможности хотелось схватить однорукого за грудки, прижать к стене и выкрикнуть в лицо этот вопрос. А если ответа не последует, прекрасная твердая стена может несколько раз удариться о голову бывшего вояки. И ударяться она может столько раз, сколько понадобится — пока не прозвучит ответ. А уж когда он прозвучит… Кулаки сжались сами собой, и Зигунов услышал, как заскрипели зубы.
Нет, так не пойдет. Он усилием воли разжал руки и челюсти, сглотнул и попытался сосредоточиться.
— Мы установили, — говорил между тем Лепнин, — что в ЛНР вы служили не в артиллерии, а занимались контрразведкой и диверсионной деятельностью.
Аброськин никак на это заявление не отреагировал.
— Кроме того, выяснилось, что и это не было вашей основной деятельностью. Большую часть времени вы лично вели допросы и пытали пленных. И свое прозвище Левша получили именно за эти «заслуги». За инструментарий. Мастером своего дела были?
— Всяко бывало, — усмехнулся однорукий. — Война, она и есть война. То я хохлов допрашивал, пальцы лягушкой резал, соловьиные песни слушал, то сам попался, и уже меня укропы током жарили. Хорошо, наши все-таки отбили, и в итоге только одна рука отнялась. Там все по-другому, начальник. Если вы там не были, не вам и каверзные вопросы задавать. Мне каяться не в чем.
— А я вас ни в чем и не обвиняю, — спокойно возразил полковник. — Мне нужно подтвердить полученные факты, только и всего. Интерпретировать вы вольны как душа пожелает.
— Какой вы щедрый.
— Не обольщайтесь… Пойдем дальше. Есть информация, что среди сослуживцев вас еще называли Библиотекарем за то, что вы собирали книги и организовали нечто вроде библиотеки для ополченцев. Это правда?
— Было дело.
— Зачем вам это было нужно?
— Да так… Чтение помогает в крови не захлебнуться.
— Интересная мысль. Что ж, войну и ваши на ней подвиги оставим на потом, а пока займемся делами насущными. Алтарник храма, где вы якобы были в момент убийства Красовского, показал, что лично вас не видел. Он только по телефону с вами разговаривал, и вы сами ему сказали, что находитесь в храме. Подтвердить же это достоверно никто не может.
Сухорукий поднял и опустил брови, выражая свое полное равнодушие к озвученной информации.
— Есть свидетели, которые говорят, что вы неоднократно выражали желание физически расправиться с Красовским «и всеми его ублюдками и прихлебателями». Сотрудники института показали, что своей левой рукой вы отлично работали, и — цитата — «когда рубили сухое дерево, наносили сильные удары и слева, и справа». Этим вопрос об ударах справа, думаю, закрыт.
Ответом было молчание. Аброськин как будто впал в полудрему и не особо слушал, о чем говорил Лепнин. Тем не менее полковник продолжал с полной невозмутимостью:
— А когда к вам приехали сотрудники управления для снятия показаний, вы взяли одного из них в заложники и угрожали убить… Почему это спустили на тормозах, разберемся позже.
Владимир Петрович метнул недвусмысленный взгляд в сторону Зигунова. Тот сжал губы, а подозреваемый снова усмехнулся, тем самым выдавая, что он все-таки слушает Лепнина.
— На данный момент у нас есть следующая версия: ваше военное прошлое, пытки и смерти, а также увлечение литературой оказали на вас пагубное действие. Возможно, вызвали некие изменения в психике… но этим более подробно будет заниматься уже Валерий Всеволодович (психиатр серьезно кивнул). Вам показалось знаковым сходство вашей собственной ситуации с историей Раскольникова, и вы решили это сходство развить. А заодно избавиться и от насущных проблем. Вы отвлекли старика фальшивым портсигаром и зарубили топором и его и «Лизавету» — его слабоумного внука… Кстати, а куда топор дели? — резко переключился полковник и задал прямой вопрос Аброськину: — Следуя книге, вы должны были стащить его из дворницкой, а затем вернуть обратно. Или вы банально купили топор в магазине, а потом швырнули в реку?
— Дворницкая — лишнее, — насупившись, пробурчал однорукий.
— Согласен. И как же вы поступили?
Но подозреваемый, похоже, уже спохватился и отвечать на этот вопрос не спешил. Наоборот, Аброськин выглядел все более хмурым и замкнутым, а его губы стали едва заметно беззвучно шевелиться, будто он разговаривал параллельно еще с кем-то.
— Хорошо. Оставим ростовщика. Ладно. Тогда объясните мне вот что.
Лепнин открыл ящик стола и выложил на стол два предмета: крупный осколок белого кирпича и пистолет Стечкина.
— Оба эти предмета нашли в вашей рабочей сумке и изъяли при свидетелях. Зачем они вам? Что вы собирались с ними делать?
Сухорукий долго смотрел на кирпич и оружие. Взгляд его при этом становился все более и более мрачным. Он долго что-то обдумывал.
— Так что же, Дмитрий Степанович? — подтолкнул его полковник. Но Аброськин сделал вид, что не услышал (а может, и правда не услышал — вид у него был совершенно отсутствующий). Затем его лицо расслабилось, он откинулся на спинку стула и произнес:
— Камень мой, все верно. Я его по дороге подобрал, думал положить под раму, чтоб не хлопала, пока буду с ней возиться. В читальный зал же люди приходят, чтоб книги читать, а для этого тишина требуется. Не хотел мешать, в общем. В зале ж раму подпереть нечем особо, не книгой же, в самом деле.
— Ясно. А пистолет?
— Пистолет не мой. Впервые его вижу.
— Впервые?
— Точно так. Это не мое добро. Или мои отпечатки на нем есть? Нету же. Ну и не о чем говорить — пистолет мне подбросили.
Лепнин пожевал губами, не сводя глаз с подозреваемого.
— На это рассчитываете? — он выложил связку матерчатых перчаток.
— А как же, — кивнул Аброськин с самым простецким видом. — Это и со времен карантина, и по работе иначе нельзя.
Полковник и психиатр переглянулись. Разговор явно складывался не так, как они предполагали. Зигунов наблюдал за всем действом со стороны и тоже чувствовал, что допрос, по сути, ни к чему не приводит.
— Ладно, давайте отвлечемся от материального, — вздохнул Владимир Петрович. — Вы сказали библотекарше, что «перемигивались с мальцом», который сидел за правым крайним столом. Вы с ним говорили?
— Парой фраз перекинулись. Славный мальчуган, вот я и…
— О чем?
— Да так, ни о чем. У меня свой такой же. Поболтали малость про оружие, войну, ну всякое такое… Пацаны все подобное любят.
— В тетради у него тоже вы рисовали?
— Чирканул в черновике пару рожиц. Это что, преступление?
— И палочки барабанные в рюкзак тоже вы подбросили?
Аброськин фыркнул…
— Чего? Впервые слышу.
— Значит, не вы? А Екатерине Климовой свои геройские фотографии из Луганска в соцсетях отправляли?