Я улыбнулся им как мог широко.
– Колодин! – окончательно укрепился в своем мнении инспектор и засмеялся счастливо, сдвинув фуражку на затылок.
– То-то я смотрю – лицо знакомое, – подтвердил его хмурый напарник.
Они напрасно отвлеклись. Взревел двигатель, и «Лада» рванула прочь, унося своих насмерть перепуганных седоков.
– Куда! – завопил инспектор. – Стоя-я-ять!
Так они его и послушали!
– Пусть катятся, – сказал Толик. – И без того страху натерпелись.
Он сегодня у нас изображал хмурого инспектора.
– Теперь отстанут, – сказал Демин. – Залягут на дно минимум на полгода.
– Жаль, что гаишники мы ненастоящие, – вздохнул Толик. – Сейчас бы в погоню. Стрельба по колесам. И полная победа добра над злом.
– И орден от президента, – подсказал Илья. – За мужество и героизм.
– Ты думаешь – дали бы?
– Запросто. Они же особо опасные.
– Кто?
– Ну, бандиты эти. На них кровь.
– Да ну! – будто бы не поверил Толик.
– Точно! Да ты рожи их видел? По ним уже лет пять как расстрельная команда плачет.
– Да, – запечалился Толик. – И таких бандюг мы упустили!
– Ладно, поехали – всем спасибо.
– А хорошо мы их проучили, – оценил Илья. – Любо-дорого было смотреть.
Я полностью был с ним согласен. Разве что видеокамер сегодня с собой не захватили. А так – будто снимали очередной сюжет.
Борис по поводу случившегося мне не позвонил, не попенял за то, что я натравил на его людей гаишников. И отморозок куда-то исчез. Я обнаружил это, ежевечерне встречая Ольгу после работы. Наверное, Борис случай на Каширском шоссе воспринял слишком серьезно и попрятал своих людей от греха подальше.
Я воспринял это с облегчением. Прежде очень тревожился за Ольгу. Борис подозревал ее во всех грехах сразу, и от него, как мне казалось, можно было ожидать чего угодно.
Нашего времени у нас с Ольгой было по пять часов в день. В четыре она освобождалась, в девять вечера я привозил ее домой. Бизнес-курсы расширяли свою деятельность, несмотря на лето. Так Ольга объясняла мужу. Ложь – это налог, который любовники вынуждены платить за свои чувства.
Большую часть отпущенного нам времени мы проводили в моей квартире. В этих стенах Ольга смотрелась так гармонично, словно прожила здесь последние десять или пятнадцать лет, и вся обстановка создавалась при ее самом деятельном участии.
– Переезжай ко мне, – сказал я ей в один из дней. – Так будет лучше.
– Кому?
– Мне, тебе.
– Уж мне-то точно лучше не будет.
– Почему? – искренне удивился я.
– У меня муж.
Полная неожиданность. Я не предполагал, что для нее это действительно серьезно.
– Думаю, ты сможешь без него прожить.
– А он без меня?
– При чем тут он? – занервничал я.
– Он – мой муж. Я прожила с ним много лет. И замуж за него выходила по любви.
Тут я совершенно запутался.
– Ты хочешь сказать, что по-прежнему его любишь? – не поверил я.
– Он не переживет моего ухода. Я знаю Антона.
Это не любовь, а жалость. Не хотел бы я оказаться в ситуации, когда меня будут жалеть женщины. Ольга выходила замуж по любви. Была ли она ослеплена любовью и не видела подробностей? Наверное. Любовь, если разобраться, – это всегда ошибка. Всегда недооценка недостатков своего избранника. Тогда она любила. А потом любовь прошла, как проходит грипп или свинка. И Ольга обнаружила рядом с собой существо совершенно заурядное. Это существо носило бороду, ленясь бриться, получало мизерную зарплату и громко храпело во сне. Еще это существо никак не хотело вырастать и во многом походило на ребенка. Оно любило обманываться на свой счет и любило, чтобы окружающие эту завышенную самооценку подтверждали. У существа был довольно сложный характер, какой бывает у детей в переходном возрасте, и при всем при том существо обладало легкоранимой душой, требовало ухода и ласкового обхождения.
Антон жил в придуманном им самим мире, где он был уважаем и значим, а мир его состоял из кубиков: кубик с надписью «работа», кубик с надписью «дом», кубик с надписью «Ольга» и множество других кубиков, каждый из которых Антон собственноручно раскрасил и поместил в возводимую им конструкцию. И если сейчас кубик с надписью «Ольга» из конструкции убрать, все рухнет. Антон окажется среди развалин и вдруг обнаружит, как хрупок и призрачен был мир вокруг него. Открывшаяся правда его раздавит. Я нисколько в этом не сомневался.
– Хорошо, ты чувствуешь ответственность за него, – сказал я. – И что? Ты хочешь прожить с ним всю жизнь?
Я не мог поверить, что она действительно так мыслит.
– Да.
– Да?! – не поверил я.
– Я всегда буду оставаться с ним.
Если бы это сказала не Ольга. Если бы кто-то другой. Женщины, как правило, нерешительны. Им трудно сделать шаг. Они сомневаются и подолгу раздумывают. И если они говорят что-то такое, что кажется вам нелогичным и недопустимым, не надо отчаиваться. Женщина еще передумает. И у вас появится шанс. Но, насколько я смог изучить Ольгу, к ней эти умозаключения не имели ровным счетом никакого отношения. Она была умна. И если что-то говорила, то это «что-то» было уже обдумано и выстрадано.
– Мне это напоминает добровольное заточение в монастырь, – попытался я пошутить.
– Семья всегда немножко монастырь, – не приняла моего шутливого тона Ольга.
– Но я не хочу так жить! Встречаться с тобой тайком. Не сметь позвонить тебе, когда я этого хочу. Не сметь появляться с тобой на людях. Не сметь ничего, кроме как любить украдкой.
– Я останусь с Антоном!
Эта фраза значила гораздо больше, чем могло показаться человеку постороннему. «Мне хорошо с тобой, – как бы говорила Ольга, – я пришла к тебе, потому что чувствовала себя преданной и одинокой. Ты сейчас моя опора и оставайся опорой так долго, как будешь на это согласен. Но у меня своя жизнь. И с той жизнью я не расстанусь. Я могу расстаться с тобой, хотя это и больно. Но не с Антоном. Я не могу этого объяснить, это вообще не поддается объяснению. Жалко его? Да. Но не в этом главная причина. Много лет прожили вместе? И это тоже. Но и это не все объясняет. Говорю же – объяснить невозможно. Выбирай сам. И прости меня».
– Хорошо, не будем это обсуждать, – пожал я плечами.
Ольга поцеловала меня.
– Прости!
Видимо, чувствовала себя виноватой.
– И давай больше не будем затрагивать эту тему.
– Хорошо, – согласился я.
Жизнь, которой она жила, ей не нравилась. В той жизни ей было некомфортно. И она иногда убегала оттуда. К Жихареву. Ко мне. Так изможденный каждодневным рутинным трудом человек раз в год устремляется в отпуск. Уезжает далеко-далеко. Там, в других краях, все иначе. Забываются дурак-начальник, противный треск будильника по утрам и надоевшие макароны на ужин. Совсем другая жизнь. А потом отпуск заканчивается, и человек покорно возвращается в ту, прежнюю, жизнь. Он так привык. Он не хочет ничего менять.
Я не отчаялся. Женщину нужно завоевывать. Известное дело.
Мелькнул за окном машины сгоревший остов грузовика.
– Авария? – обернулась ко мне Ольга.
– Партизаны.
– Шу-у-утишь! – засмеялась она.
Настроение у нее было прекрасное. Как и у меня. Антон уехал в командировку. Два дня впереди были наши. Я повез Ольгу туда, где было много солнца, пахучей травы, петушиного крика и совсем не было дачников. Я повез ее в деревню, где мы недавно снимали сюжет про партизан.
– У тебя там дом? – спросила Ольга.
– Нет.
– Где же мы остановимся?
– Не знаю. – Я беззаботно пожал плечами. – Что-нибудь придумаем.
На въезде в деревню уже знакомый мне старичок бросился наперерез машине. Чтобы не начинать счастливые два дня со смертоубийства, я остановил авто.
– День добрый! – лучился счастьем старик. – Прошу ко мне! Вот мой дом!
Он явно меня не узнавал. И, как и в прошлый раз, готов был в лепешку расшибиться, но запродать мне свою хибару.
Я хотел ответить ему, что уже осматривал его дом, но Ольга шепнула:
– Пойдем, посмотрим, как он живет. Ты же видишь, как он тебе рад.
Она еще не знала, в чем секрет такого безудержного гостеприимства. Я не стал лишать ее удовольствия.
Вышла из машины.
– Сюда! – суетился старичок. – Дом отличный! Отличный, говорю, дом! Мне предлагали за него сто тыщ, а я ни в какую!
Он пел песню, которую я уже слышал.
– А почему отказались? – проявила вежливость Ольга.
– А потому, что хочет, чтоб люди были хорошие, – шепнул я ей на ухо.
– А потому, что надо, чтоб люди были хорошие! – сообщил старик.
Ольга не выдержала и прыснула.
Знакомое крыльцо. Половины ступенек нет.
– Осторожно! Шагом, а не бегом, – это я вполголоса.
– Осторожненько! Шажком, а не бегом! – это старик.
Ольга засмеялась.
– Откуда ты знаешь, что он скажет? Был здесь раньше?
– Чтение мыслей на расстоянии. Это свойство я открыл в себе еще в школе.
– Враль!
– Дом отличный! – восхитился видом собственного жилища старик.
– А теплый! – просуфлировал я.
– А теплый!
– Зимой как прижмут морозы…
– Зимой, случается, как прижмут морозы, а мне ничего!
– В городе разве так?..
– В городе разве жизнь?
– Одна преступность…
– Одна преступность!
– Ну, комнат у него две, – подсказал я Ольге.
– Комнат две, – подтвердил мою догадку старик. – Вот здесь, взгляните!
На Ольгу нельзя было смотреть без смеха. Она старательно давила в себе приступ безудержного веселья, но было видно, что держится из последних сил.
– Места у нас замечательные, – похвалил родные края наш провожатый.
– Военные тут у них стояли…
– Армия у нас тут стояла, так что порядок во всем.
– Не то что в городе…
– У вас в городе такого порядка нет, вы уж попомните мои слова.
– Отдыхать здесь хорошо…
– Отдыхать здесь можно.
И вот тут Ольга засмеялась. Это как в кинотеатре, когда идет смешной фильм. Приступ смеха, и невозможно остановиться. Старик замолк и подозрительно воззрился на нас.