– Вот! – сказал инспектор, продемонстрировав Гуликову наркотик. – Считай, что деньги у тебя в кармане!
– Не надо! – ужаснулся Платон Порфирьевич, который, вообще-то, никогда не был человеком жестокосердечным, и уж во всяком случае не был готов разбогатеть такой ценой.
– Надо! – сказал инспектор твердо. – Ты посуди, мужик, как жизнь устроена несправедливо. Ты ездишь на «Запорожце», и цена ему…
Инспектор посмотрел на Гуликова в ожидании подсказки.
– За пятьдесят долларов я его по случаю купил, – ответил Гуликов и застеснялся.
– Вот! – в сердцах сказал инспектор. – Пятьдесят долларов машина, и еще в заначке у тебя сто. В сумме получается всех сокровищ у тебя при себе – сто пятьдесят баксов. Правильно?
– Получается, что так, – приуныл автолюбитель Гуликов.
– А у него вот, – махнул инспектор жезлом в сторону иномарки, – одна только покрышка стоит те же сто пятьдесят! Не колесо целиком, а одна только покрышка! – все больше возбуждался инспектор, и было заметно, как он ожесточается. – Где справедливость, а? Мне за людей обидно, понимаешь? Такая нищета кругом, а он, гад, едет при таких деньгах!
Инспектор яростно махнул жезлом, давая команду иномарке остановиться.
Попади кто-нибудь по неосторожности в этот миг под жезл, дело могло закончиться серьезной травмой или другим каким несчастьем. Иномарка остановилась. Инспектор успел быстрым движением сунуть упаковку с наркотиком в руки растерявшемуся Гуликову и шепнуть:
– Я пока буржуя отвлеку, а ты бросай ему в салон наркоту!
И он уже поворачивался к машине, чтобы разобраться с владельцем иномарки. Тонированное стекло в двери приопустилось. Гуликов изумился, обнаружив за рулем дорогого авто своего недавнего знакомого. Это был тот самый хмырь в очочках, страховой агент, с которым Платон Порфирьевич объяснялся каких-нибудь полчаса тому назад и который теперь спешил, по-видимому, по каким-то своим страховым неотложным делам.
– Ваши документики, пожалуйста! – потребовал инспектор, отвлекая на себя внимание водителя иномарки.
А капитан уже подталкивал Гуликова в спину, побуждая его действовать активнее.
– Я не хочу, – заупрямился Платон Порфирьевич. – Я не буду. Он, конечно, гад и вымогатель, но я так не хочу.
– Ты его знаешь? – тут же догадался капитан.
– Общались с ним недавно, – неохотно признал Гуликов.
Капитан посмотрел внимательно на Платона Порфирьевича и с ходу определил:
– Общение сердечным не было. Не сложилось.
Гуликов кивнул, подтверждая.
– Тем более! – горячо зашептал капитан. – Так ему и надо, паразиту! Давай кидай ему наркоту!
– Не хочу! – упрямился Гуликов.
– Да ты что! – увещевал его служивый. – Деньги срубишь по-быстрому! Жене сережки купишь! Детям – «сникерс»!
Платон Порфирьевич судорожно вздохнул и отвернулся.
– Эх! – сказал в сердцах капитан. – Добрый ты человек!
Снял фуражку и промокнул взмокший лоб платочком.
– Ладно! – принял он решение. – Сами все сделаем, как надо! А ты стой молча и только кивай, когда потребуется!
И не успел еще Гуликов что-либо ответить и даже не сообразил, что здесь к чему, как капитан уже переместился к иномарке и сказал водителю с той суровостью в голосе, которая обычно демонстрирует неотвратимость грядущего наказания:
– А вам известно, уважаемый, что полагается за оставление места ДТП?
– А что такое? – не испытал страха страховой агент, который и не в таких переделках бывал, похоже.
– А то такое, – сказал ему с нажимом капитан. – Вы пять минут назад путем наезда повредили транспортное средство…
Он вдруг сделал плавное движение, описывая воображаемую дугу полосатым жезлом, и в итоге жезл уперся во вмятину на боку «Запорожца» – в ту самую вмятину, которую четверть часа назад сделал сам Платон Порфирьевич Гуликов, ударив по своей машине ногой. Не иначе будучи при этом под гипнозом.
Страховой агент всмотрелся в инкриминируемую ему вмятину, потом осмотрел «Запорожец» целиком и вдруг сказал:
– Знакомая машина.
Стоявший поодаль Платон Порфирьевич почувствовал себя нехорошо.
– Видел я эту машину буквально только что, – продолжал страховой агент. – И даже осматривал ее на предмет оформления договора страхования. И никаких там вмятин не было, я точно помню.
– Сначала не было, – сказал со значением капитан. – А потом вы допустили столкновение, из-за чего образовалась эта вмятина, и вы в итоге с места происшествия скрылись.
– Не скрывался я. Ни в итоге, ни как-либо еще, – парировал агент.
– А вот товарищ утверждает, что это были вы! – предательски указал жезлом капитан на обездвижевшего Платона Порфирьевича.
Наконец и страховой агент обратил внимание на остававшегося до сих пор в тени автовладельца Гуликова.
– Вот так встреча! – сказал агент. – Давно не виделись, дружище!
– Так вы знакомы! – возбудился капитан.
– Не криминал! – тут же среагировал агент, давая понять, что он свои права знает и будет защищаться до последнего.
– Но все же уже косвенное подтверждение, – сказал кровожадно капитан. – У нас есть заявление от гражданина…
– От этого вот? – кивнул в направлении Гуликова агент, и в его интонации угадывалось плохо скрытое презрение.
Платон Порфирьевич маялся и не знал, что ему делать.
– Этот, – подтвердил капитан. – И он однозначно указал на вас.
– Интересно будет почитать-послушать, – не испугался страховой агент. – И тут уж чью вину докажут, тот в тюрьму и сядет. Или я за нанесение ущерба, или он за лжесвидетельство.
По его тону можно было догадаться, что лично он уверен на сто один процент в том, что сидельцем будет Гуликов. И, не дожидаясь, пока Платон Порфирьевич переварит эту информацию, страховой агент шарахнул из орудий главного калибра.
– У меня свидетели есть, – сказал он и посмотрел на Гуликова так, словно тот уже был не жилец.
Платон Порфирьевич растерянно посмотрел на капитана. Что делать, мол? Как нам тут быть?
Но и капитан был явно озадачен.
– Какие свидетели? – сказал служивый недовольно. – Откуда? Кто?
И снова страховой агент не испугался. Кивнул куда-то себе за спину и сообщил:
– А вот они!
Тут капитан осознал, что фокус не удался. Он так осерчал, что даже сказал с досадой Гуликову:
– Э-э-эх! Вляпались! Говорил я тебе, что наркоту надо подбросить! А теперь, мужик, держись! Если что – ты у нас крайний! Для тебя старались – тебе и отвечать!
Бедный Платон Порфирьевич хотел было сказать, что не он был инициатором и он вообще ни на что не претендовал, но его не слушали, и он вдруг обнаружил, что между ним и его незваными благодетелями вдруг образовалась пропасть, и они ему теперь уже никакие не друзья, а вовсе даже наоборот, потому что теперь стоит вопрос, кому сидеть, и в подобных ситуациях один на всех и все на одного.
– Разберемся, – сказал внушительно капитан, явно вспомнив о службе. – Предъявляйте ваших свидетелей. Выслушаем их.
И Гуликов понял, что его банально сплавляют и что лично для него все это закончится очень даже скверно.
Распахнулась задняя дверь иномарки. И из машины с флакончиком зеленки в руках вышел густобровый старичок, уже знакомый Гуликову ветеран партии. Не успел Гуликов еще испугаться до беспамятства, как вслед за старичком явился и следующий персонаж – готовый что угодно подтвердить таджик Буботоджон Худойбердыев, и это только укрепило Гуликова в мысли, что дело его швах, потому как с такими свидетелями этот чертов страховой агент докажет что угодно. А следующим был я. Я вышел из машины и приветливо улыбнулся Гуликову. У Гуликова сразу сделалось такое лицо, какое бывает в первый момент у какого-нибудь завскладом при внезапно нагрянувшей проверке. Первым не выдержал наш актер-таджик. Снял с головы засаленную тюбетейку, ткнулся в нее лицом и засмеялся. И дедушка с зеленкой засмеялся тоже, мгновенно превратившись в розовощекого добряка, любимца внуков и милого в общении человека. А уж когда засмеялись и наши фальшивые гаишники, Платон Порфирьевич поверил наконец.
– Ха! – сказал он потрясенно. – А я думал: во, блин, попал!
Он повертел головой, будто избавляясь от наваждения.
– Тут вот что круто, – сообщил он нам. – Я же вижу, что настоящие менты! Не подставные! И в то же время они одновременно бандиты!
– Неужели поверили? – спросил я.
– А как же! – ответил Гуликов с чувством. – Вот вы сами посудите…
Он очень хотел выговориться и готов был поделиться своими соображениями с первым подвернувшимся под руку собеседником. Но нам поговорить не дали. Примчался Демин, держа в руке трубку мобильного телефона, и сказал скороговоркой:
– Женька! Тебя! Женщина эта! Из музея! Десять минут уже ждет! Что-то важное!
Я взял трубку, назвал себя и услышал в ответ:
– Евгений Иванович! Вы нам фотографии оставляли! И наша сотрудница узнала человека! Он здесь был! Точно! И не один раз! И очень подробно расспрашивал о Воронцовой!
Наконец-то! Я знал, что он должен был засветиться! Он должен был где-то наследить!
– Признали красавца? – сказал я с облегчением. – А он, кстати, не говорил вашей сотруднице о том, что его фамилия – Ростопчин?
– Нет, вы не поняли, – мне показалось, что моя собеседница растерялась. – Это не молодой человек приходил, а другой.
– Какой другой? – опешил я.
– Который на другой фотографии. Такой, в годах.
– Андрей Михайлович?!
– Ну, я не знаю, как его зовут. Но он точно был тут. Расспрашивал. И даже делал записи.
Сотрудницу музея звали Вера Викторовна, и была она похожа на учительницу, какими их изображали в советских фильмах пятидесятых или шестидесятых годов: собранные в пучок на затылке волосы, очки в круглой оправе, неброская, но опрятная одежда. Ум, внимание и педантизм в одном флаконе.
Директор музея представила нас друг другу.
– Очень приятно! – вежливо сказала Вера Викторовна и покосилась на лежавшие на директорском столе фотографии.