Для милиции того времени это было делом обычным. Сотрудники сначала хватали людей, увозили, и только потом, когда ты оказывался уже у них в казематах, то начинал понимать, куда ты попал. Однако, очевидно они были осведомлены, где я имел честь проходить военную службу и, вероятно засомневавшись в своих силах, решили немного облегчить себе задачу и представились.
— Уголовный розыск, — сказал тот, что походил на бульдога, и развернул передо мной служебное удостоверение на имя Ерохова Ивана Михайловича.
Второй также не замедлил представиться. Оказалось, что он даже начальник какого-то там областного отделения «УГРО», и зовут его: Тищенко Владимир Витальевич. При этом подтверждать свои слова, предъявлением документа, он решительно не соизволил, предоставив мне выбор: либо верить его словам, либо нет.
Деваться было некуда, пусть даже я и смогу одолеть этих двоих и получу таким образом возможность скрыться, но, при этом, я прекрасно понимал, что в армию на срочную службу второй раз не примут, а жить все время в бегах мне не хотелось. Я решил: будь что будет, и поехал с оперативниками.
После того, как мне предъявили обвинение в совершенных в составе преступной цыганской группы преступлениях, выразившихся в грабежах, разбоях и вымогательствах, в чем естественно я никой вины не признал, меня сразу же доставили в следственный изолятор. Там около шести часов продержали с тремя такими же бедолагами в каком-то приемнике, где ужасно воняло затхлостью, сыростью и плесенью. Далее, вручив матрас и подобие, чем-то напоминавшее постельное белье, меня провели в камеру, на которой имелся номер: 748.
Войдя внутрь, я оказался в душном помещении, размером пять на семь метров, где были по бокам расставлены деревянные двухъярусные нары, рассчитанные принять на себя двенадцать человек. Посередине стоял изготовленный из того же материала длинный стол. По бокам его были расставлены лавки. В правом от двери углу, за небольшой кирпичной перегородкой, находилось отхожее место. Как только сзади меня скрипнула и затем захлопнулась металлическая дверь, сидевший в темном углу на почетном (как в последствии оказалось) месте, довольно пожилого возраста мужчина задал вопрос:
— Какая статья?
Это был пожилой человек, предположительно шестидесятилетнего возраста, имевший довольно отталкивающую, если не сказать страшную, «рожу». Его на лысо обритая голова и густые нахмуренные над глазницами брови только усиливали первое впечатление; глаза черного цвета, словно «сверливали» тебя насквозь. Нетрудно было догадаться, что перед тобой находится «сиделец», пользующийся в этой камере неограниченной властью и уважением сокамерников. Свободная новенькая майка синевато-серого цвета и такие же трико, но уже чисто черные, скрывали его изношенное в тюремных походах, но еще достаточно сильное тело.
— 145, 146, 148, - перечислил я вменяемые мне положения действующего в то время уголовного законодательства.
— Серьезные статьи, — сделал свою заключенье «смотрящий» и, показывая на свободное место, продолжил, — проходи, пока занимай вон те верхние нары, а дальше посмотрим.
Воспользовавшись оказанным мне таким радушным приемом, я расстелил матрас, легко запрыгнул на свое место и принялся размышлять над своим положением. При этом, в силу своей военной привычки, я не забывал наблюдать за происходящим в камере. В то время, как я коснулся головой подушки к главенствующему над нашим невольным жилищем мужчине подсел маленький юркий паренек, примерно одного со мной возраста, тело которого сплошь было покрыто татуировками и выдавало в нем привычного к тюремной жизни человека. Назвав его «Голова», принялся рассказывать анекдот:
— Приходит мужик к психоаналитику и говорит:
— Доктор, помогите, я совсем перестал получать удовольствие от жизни.
— Попробуйте алкоголь.
— Пробовал не помогает.
— Может быть легкие наркотики.
— Тоже пройденный этап, никакого эффекта.
— Тогда есть последняя надежда, сходите в цирк, там есть замечательный рыжий клоун, он может рассмешить кого угодно.
— Со словами: «Блин я же и есть этот рыжий клоун, мужик выбрасывается в окно.
После такого занимательного рассказа о завершении клоунской карьеры, все помещение камеры наполнилось дружным смехом. Я тоже отвлекся от своих невеселых мыслей и улыбнулся. Парнишка собирался начать другой анекдот, но я не успел узнать его очередную занимательную историю, так как дверь в наше помещение открылась и меня вызвали на допрос.
В следственном изоляторе со мной общаться не стали, а перевели меня в изолятор временного содержания ближайшего РОВД. На СИЗО существовал хоть какой-то порядок, и оперативникам весьма затруднительно было «выбивать» с подозреваемых показания. В районных же отделах все было намного проще, и «опера» получали полную свободу действий.
На следующее утро меня завели в комнату для допросов. Там сидели уже знакомые нам Ерохов Иван и Тищенко Владимир. Для приличия они задали мне несколько обыденных вопросов. Потом, похожий на бульдога сотрудник стал ходить по помещению и, как бы случайно оказавшись у меня за спиной, резким движением накинул мне на лицо какую-то тряпку, дав таким образом вдохнуть какой-то гадости. Практически моментально я провалился в бессознательное состояние.
Очнулся я — толи в кабинете, толи в каптерке — в общем, в комнате больше напоминающей сушилку, чем что-либо другое. Там было огромное количество труб, излучающих тепло, у меня страшно болела голова и жутко хотелось пить. Мои руки были пристегнуты сзади наручниками и надежно крепились за одним из многочисленных радиаторов. Моего пробуждения с большим нетерпением ждали «Ванек» и «Вовочка», как мысленно их я окрестил.
— Значит раскаяться в содеянном ты не желаешь? — спросил Тищенко.
Я прекрасно понимал, что если я сознаюсь, то мне сразу же выпишут пятилетнюю путевку в места не столь отдаленные, где света вольного не увидишь. Поэтому я решил, чтобы это не стоило, упираться сколько смогу и набрался наглости им ответить:
— Мне не в чем каяться, товарищ начальник, что было то прошло, а если я в чем и виноват перед законом, то я все свои грехи смыл собственной кровью на службе нашей любимой партии и дорогому правительству: во время войны — это считалось искуплением.
— Сейчас мирное время, — поддержал своего товарища Ерохов, — и за свои преступления все равно отвечать придется. Так ты желаешь сделать чистосердечное признание, или же тебя нужно к этому подтолкнуть? Можешь не сомневаться, у нас и не такие ломались. Сначала тоже упирались, а потом ничего, как соловьи, начинали «петь».
В его словах присутствовала доля истины. Тогда в органах работать умели и наводили на население ужас своим умением добиваться истины даже от самых стойких преступников. Меня охватило уныние, я понимал, что вытерпеть мне придется очень много, и будучи понаслышке знаком с методами ведения допросов, мысленно прощался со своим здоровьем, а может и самой жизнью.
Я не буду долго останавливаться на тех беспощадных мерах принуждения к добровольной даче признательных показаний, которым подвергли меня доблестные сотрудники уголовного розыска. Скажу лишь, что они не скупились в изощренных методах пытки. Сначала они обмотали кулаки полотенцами и принялись дубасить меня по телу, причиняя физические и нравственные страдания. После этого, они решили познакомить меня со сводом Советских законов и, взяв в руки толстую книгу: «Собрание кодексов», стали доводить их до моего сознания, вежливо, но с достаточной силой, постукивая по голове. Далее они почему-то посчитали, что мои легкие подвергаются серьезной опасности, и надели мне на голову противогаз. Чтобы полностью исключить попадание вредных веществ в организм, они не стали открывать отверстие для подачи воздуха. Сказать сколько раз я, при таком заботливом отношении к моему дорогому здоровью, терял там сознание? Я не осмелюсь, потому что перестал их считать. Далее узнав, что я очень хочу пить, они решили, и в этом случае, не остаться равнодушными к моей скромной персоне. Только вот почему-то делали они это каким-то не совсем обычным способом, вливая минеральную воду мне через нос. Для этой цели меня уже обессиленного отстегнули от обогревательного радиатора и, перестегнув мне наручники, зафиксировав руки попросту сзади, уложили на пол, придавили грудь стулом, на который сел Ерохов, и стали утолять мою жажду. Процедура эта была также не из приятных, и честно скажу, что при подобных обстоятельствах больше просить напиться у оперативников я не рискну.
Такие славные методы борьбы с неразговорчивыми собеседниками «Ванек» и «Вовочка» продолжали на протяжении шести часов. Затем, очевидно предположив, что процедура затягивается, а может, у них были еще и более важные дела, чем добиваться правды от моей исстрадавшейся уже личности, они все-таки решили оставить меня в покое. Мне дали какое-то время прийти в себя, после чего вернули в следственный изолятор.
Глава XVIIТюрьма: продолжение
В «СИЗО» меня подвели к двери, где значился номер: 666. Я попробовал заметить:
— Это не моя камера. Мои вещи находятся в семьсот сорок восьмой.
— Поверь, здесь тебе вещи не понадобятся, — сделал заключение конвоир, среднего возраста человек, полноватого телосложения, с заплывшим жиром лицом, пропахший перегаром и чесноком. Облачен он был, как тогда было принято, в форменное обмундирование армейского образца.
Когда за моей спиной захлопнулась дверь, я стал разглядывать помещение, пытаясь оценить обстановку. Я неоднократно слышал о пресловутых «пресс-хатах» и не сомневался, что оказался именно в такой. В те времена несчастные случаи в тюрьмах были явлением обыденным, и я готовился к самому худшему.
Камера была небольшая, где-то три на четыре метра. Судя по установленным в ней деревянным двухъярусным нарам, приставленным к правой стене, рассчитанная на четырех человек. Параллельно спальным местам у противоположной стенки находился стол с приставленной к нему лавкой. Три места были уже заняты. С них, как только я оказался в помещении, поднялись три личности, вызвавшие у меня неприятное покалывание в области желудка.