ызывала собой безотчетное ощущение, что изготовлена искусственно, из какой-то непонятной зеленеющей тротуарной плитки. Несмотря на видимое предназначение, больше направленное для временного нахождения в этой необычной местности людей, прибывающих исключительно для охоты, дополнительных хозяйственных сооружений, типа сараев, способных принять в себя технику либо же амуницию, на этой огромной территории более не было.
Сборная команда, состоящая одновременно из военных и полицейских, остановилась в самом центре широкой поляны. И тут, попав под впечатление от представшего взору вида, многие из присутствующих неожиданно стали осознавать, что углубились в лесополосу на такое беспрецедентное расстояние, что невольно стали задаваться вполне справедливым вопросом…
– Знаете? – первым обозначил общее мнение вылезающий из задней машины следователь Следственного комитета Енотов, склонный думать именно так, а не как-нибудь по-другому, что, впрочем, было вполне естественно. – Мне одному это кажется, или мы сейчас, действительно, находимся на Литовской либо же, нисколько не лучше, Польской территории, то есть не пересекли ли мы во время пути случайно границу?
Озадаченный тем же самым вопросом, Нежданов в этот момент, с помощью специального военного навигационного прибора, как раз производил вычисления координат, соответствующих местоположению, в котором вольно или невольно оказалась сейчас оперативная группа. Современная техника настолько далеко продвинулась в своих возможностях, что ему потребовались считанные минуты, чтобы установить правильные длину и широту, произведя эти несложные манипуляции лишь незамысловатым нажатием кнопок.
– Да, все правильно, – выдал он, в конце концов, свое заключение, закончив пользоваться небольшой электронной конструкцией, кстати чисто российского производства, и заметив, что на него обращены внимательные взгляды всех остальных участников выездной экспедиции, – мы заехали на сопряженную территорию Польского государства – и вы, наверное, удивитесь?! – но мы находимся здесь незаконно.
– Немедленно возвращаемся назад! – запаниковал комитетчик, прекрасно себе осознававший, какие их всех ожидают последствия – явись сейчас сюда кто-нибудь из местных властей. – Я ничего оформлять здесь не буду: это не наша территория – полагаю, все это хорошо понимают?
– Подожди, лейтенант, – умышленно занизил его специальное звание заместитель министра, невзирая на разные ведомства пользовавшийся среди собравшихся исключительной властью, подойдя к нему почти что вплотную и глядя прямо в глаза, – сначала мы кое-что здесь проверим, а потом поедем уже обратно – не зря же мы сюда ехали?! Ты же, стар-лей, – «вернул» он тому заслуженный ранг, – можешь ничего не фиксировать и не делать, а залезь в машину и не мешайся нам под ногами, с польскими же властями, поверь, я сумею договориться, тем более что если мы чего и найдем, то нам все равно придется кого-то ставить в известность – или ты, самый какой ни на есть законник, может быть, против и желаешь сокрыть особо тяжкое преступление?
– Нет… конечно, – смущенно залепетал Артем, опустив книзу глаза, смущенный давлением намного более высокого чина, – я тоже считаю, что необходимо здесь все внимательно осмотреть и передать информацию по подследственности заграничным коллегам.
– Тогда сиди, смотри – и не мешай, – более примирительным тоном заключил генерал, «бросив» эти слова через плечо, так как сам уже направлялся к дому, прекрасно понимая, что возражений ему не последует.
В тот же самый момент, когда Востриков сделал несколько шагов в сторону центрального особняка, из него вышел невзрачного вида старик, давно поседевший, обросший всклоченной бородой, взявший на изготовку ружье и застывший в неподвижности на верхнем приступке. Одет он был, как то совсем неудивительно, в военную форму натовского образца, в утепленный ее вариант, экипированный только одним охотничьим карабином; остальная внешность его также не была примечательной: средний рост, чуть располневшее телосложение, покрытое морщинами лицо, с большим носом и колючими стариковскими глазками – короче, представляла собой все те признаки, какие выдавали человека не склонного вести задушевные беседы и готового применить против непрошенных гостей приведенное в боевую готовность оружие.
– А ну-ка… всем руки вверх! – на чистом русском наречии провозгласил мужичок грубым, недружелюбным голосом. – И стоять на месте!.. А не то буду стрелять!
Пока он говорил, тратя время на бессмысленные слова, российские военнослужащие и полицейские – честь и хвала! – извлекли кто табельное оружие, кто просто передернул затворы у автоматов, приготовившись вести ответный огонь.
– Не шуми, дядя! – крикнул ему в ответ Нежданов, целясь из «калашникова» прямо ему в лоб. – Посмотри: сколько на тебя одновременно людей направляют стволы – ты же понимаешь, что успеешь, в случае чего, сделать только один, причем единственный и последний в своей жизни, выстрел?!
– Вы чего, на «хер», сюда приперлись?! – вместе с тем, «пройдясь по матушке», не собирался так просто сдаваться одинокий охранник. – Вы русские, а здесь территория совсем не российская – не боитесь, что я сейчас «отзвонюсь» куда следует? Знаете: что за этим последует? Собственно ничего особенного, кроме того, что вас здесь надежно «примут», «спеленают» по рукам и ногам, а «апосля» объявят вооруженными диверсантами и политическими преступниками; здесь как раз сейчас в соседней Эстонии высадились натовские десантники – не сомневаюсь, они очень рады будут такому неожиданному везению.
– Послушай, мужик, – обратился к нему уже генерал-лейтенант, пользуясь где-то своим общественным положением, где-то простым отсутствием страха, а где-то – и это, наверное, главное! – обыкновенным бронежилетом, который одновременно начал движение на сближение, внимательно вглядываясь в противника и прислушиваясь к каждому доносящемуся с его стороны звуку (что, в принципе, также делал и верный ему спецназовец), – мы не собираемся с тобой пререкаться, ведь ты же, возьму на себя смелость предложить, не настолько глуп, чтобы понять одну простейшую истину – раз мы здесь и в таком составе, значит, прибыли сюда неслучайно.
В этот момент раздался характерный щелчок воздействия курка на ударник, отлично известный обоим военным, заставивший старшего офицера отпрянуть чуть в сторону и повалиться на правый бок, одновременно изготовившись к отражению нападения; однако такой реакции не потребовалось, так как Олег, во всяком случае ожидавший примерно чего-то такого, произвел прицельный выстрел, поразив неприятеля в левую, верхнюю половину груди, причинив ему серьезное, довольно значимое, ранение и отбив всякую охоту к дальнейшим противодействиям. Защитник преступной заимки отлетел назад и ткнулся спиной в дверь, выпустив из рук бесполезный уже карабин, что следовало из того, что повисшая в безжизненном состоянии конечность все равно бы не позволила вести ему более-менее эффективный огонь. Воспользовавшись этим мгновением, не желая дать старику опомниться – а такая вероятность имелась, – Нежданов бросился в его сторону и тремя прыжками преодолев разделявшее их расстояние, быстро проскочил десять ступенек, в конечном итоге оказавшись лицом к лицу с противником и взяв того на прицел своего огнестрельного, автоматического оружия.
– «Дернишься»?.. Пристрелю, на «хер», запросто, – без обиняков, но очень доходчиво объяснил профессиональный спецназовец, привыкший выполнять именно такие задачи, – Ты чего, дед, развоевался, умереть, что ли, загодя хочешь?
– Да пошел ты… – грубо ответил престарелый мужик, по своему виду явно достигший шестидесяти пяти лет, шестидесяти трех – это уж точно, – я, Остап Кучерена, – «бандеровец» во втором поколении, и мы с тобой, москалем, общего языка никогда не найдем.
Он все еще продолжал свою браваду, словно бы пытаясь подтвердить обозначенную им принадлежность к западно-украинским нацистам, и, силу своей «гнилой» природы, обладая непревзойденной самоуверенностью, считал себя, очевидно, непобедимым и видел во всех – кто не с ними! – лишь жертвы. Однако вовремя произведенный удар прикладом в лицо, пусть и не сильный, но все же способный любого вернуть к суровой действительности, враз разъяснил ему, кто здесь теперь главный.
– Ладно, ладно, я все понял, что вы шутить не намерены, – вдруг запричитал самопровозглашенный нацист, увидев над своей неприятной, сморщенной старостью, физиономией занесенный для следующего воздействия деревянный приклад, – спрашивайте – что вам там нужно? – я готов ответить на все.
Вот так, вроде бы считающие себя выше других, фашисты, лишь только над их головами начинала витать очевидная, реальная смерть, сдавали свои позиции и поднимали вверх свои «натруженные» жестокостью и насилием «лапки», моля о пощаде; не стал исключением и «бандеровец» Остап Кучерена, справедливо сообразивший, что помощь находится далеко, а понаехавшие будто из ниоткуда враги вот тут, поблизости, рядом; и в то же время несомненно и то, что никакая ни совесть либо же сожаление побудили его к сотрудничеству, а исключительно страх и понимание наступления скорой расправы – никогда не знаешь, что ждать от этих, русских.
– Кто ты такой – мы уже поняли, – сказал Востриков, поднявшись к этому моменту из своего неудобного положения и приблизившийся к месту основного события (благодаря своей отменной реакции, он в этот раз ранен не был и чувствовал себя превосходно), – теперь растолкуй нам, что же здесь все-таки происходит, а начни, пожалуй, с того, что расскажи, кому все-таки принадлежит это лесное владение, а главное, для какой основной цели оно предназначено; предупреждаю сразу: сказка про охотничий кордон меня не устроит, потому как я имею очень веские основания полагать, что в этом месте охотятся совсем даже не на здешних диких животных, а исключительно на людей. Кстати, своего преступного босса можешь больше не опасаться: есть все причины предполагать, что он уже мертвый. Так что же ты мне, старик, на это ответишь?