Большой человек смог оторваться от почвы и выпрямился в полный рост своего исполинского тела. Неуверенной походкой он направился в сторону подзывавшей его девушки и вошел в сарай, где смог собрать воедино все свои человеческие возможности и где подхватил на могучие руки де́вичье тело, исстрадавшееся от пыток, но тем не менее продолжавшее оставаться невероятно прекрасным. Они находились прямо напротив двери и оставалось сделать один только шаг, чтобы оказаться на улице и устремиться к долгожданной свободе, но в этот момент мрачная и массивная тень загородила собой свет, поступающий с улицы. Несмотря на то, что Копылин был весь израненный и одновременно удерживал на своих руках самую дорогую ношу во всей его прошедшей в омерзении жизни, он не утерял способности мыслить соответственно создавшейся обстановке и продолжал прочно сжимать уже наполовину разряженное оружие.
Из-за полумрака, царившего в неосвещенной постройке, бандит совершенно не видел лица того, кто посмел преградить дорогу к свободе и избавлению от страданий как ему, так и одной из самых восхитительных девушек. «Хотя… зачем мне его лицо? — только и успел подумать Иван, прежде чем попытаться наставить на отважившегося ему помешать наглеца еще не конца разряженный пистолет. — Зачем узнавать того, кого собрался убить?» Большому человеку необходимо было только сделать легкое движение кистью, поднять на противника дуло оружия и практически в упор произвести дающий избавление выстрел, но в этот момент он почувствовал, что не может пошевелить рукой, сжимавшей спасительное оружие; чья-то неведомая сила обхватила его за тыльную часть ладони и — вот удивление! — не давала громиле возможности даже пошевелиться.
Противостояние длилось недолго, видимо, в планы незнакомца не входила какая-то там дополнительная борьба, о чем можно было судить по его следующему поступку: приблизив к израненному преступнику отвратительное лицо, кишащее ощетинившимися на него опарышами, он, единственное, что смог у него вызвать, так это наполненный, — нет, не страхом! — но нескончаемым удивлением возглас: «Ты еще кто такой?!», после чего несколько раз ударил огромным ножом в брюшную часть огромного тела, одновременно разрезая острозаточенным лезвием плотную мясистую кожу и позволяя вываливаться наружу кишечнику и другим внутренним органам, отрезанным в тот страшный момент от своих оснований.
Неудивительно, что большой человек, совсем не ожидавший такого конца, слишком поздно осознал, что стремительно теряет свои силы, забрызгивая все вокруг кровью и другими останками. Тем не менее, упав на колени, он не выпустил из рук драгоценную ношу, а согнувшись всем своим исполинским телом, бережно положил ее на голую землю, являвшуюся в этом сарае в том числе и полами, и только после этого он позволил себе окончательно расслабиться, надсадно выдохнуть и, мертвому, повалиться рядом с полюбившейся ему с далеких времен белокурой девчушкой. Наташа, натерпевшаяся сначала ужасных пыток, а потом став свидетельницей ужасного зрелища, не выдержав тяжелейшего нервного напряжения, потеряла сознание.
Очнулась Елисеева в каком-то подвальном помещении, где — в прямом и переносном смысле — света вольного не было видно; вокруг стоял небольшой полумрак, разрезаемый лишь одной масленой лампой, подрагивающей неярким, трепещущим огоньком; она стояла на небольшом столе, над которым в кирпичную стену было вмонтировано миниатюрное зеркальце, и не было больше ничего, хоть отдаленно напоминающего человеческое пристанище. По всей видимости, к этому моменту прошло уже достаточно много времени с того момента, как ее пытали в отдаленном бандитском логове, что можно было судить по возвращавшимся к ней ощущениям нестерпимой боли, несколько утраченным во время жестоких и безжалостных пыток; все ее тело ныло и трепетало, словно по нему одновременно выпустили миллионы крошечных мини-иголок, которые не оставили не пораженным ни одного миллиметра кожи, глубоко вонзившись и надежно закрепившись по всему объему мышечной массы. Девушка почувствовала, что лежит на чем-то плоском и твердом, и попробовала немного пошевелиться; острая боль, пронзившая ее лодыжки с запястьями, позволила сделать сам собой напрашивающийся и окончательный вывод, что она надежно привязана к какому-то вмонтированному в основание пола предмету, который от ее движений даже не двинулся, а лишь «отдался» какой-то, словно пробежавшей по нему за одно мгновение, дрожью. Невольно ей пришлось повернуть свое белокурую голову в сторону, противоположную испускающей тусклое свечение лампе, и она тут же разразилась пронзительным, наполненным ужасом, криком.
Нетрудно догадаться, что ее взору предстали уже знакомые колья, вмонтированные в половое покрытие, на верхних окончаниях которых были нанизаны полу-обглоданные опарышами головы, некогда принадлежавшие молодым и красивым девушкам, где ближе всех располагалась еще одна, свежая, очень напоминающая Копылина. Поддавшись наполнившему ее душу чувству невероятного трепета, Наташа отвернулась от представившегося ей кошмара и направила свой испуганный взор в противоположную сторону; она стала отчаянно верещать и дергаться всем своим измученным телом, пытаясь освободиться от сковавших ее пут, совершенно не обращая внимания на боль и причиняемые при этом страдания.
На ее пронзительный вскрик и сумасшедшее буйство, у стены, располагавшейся напротив того края, где трепыхались сейчас ее ноги, произошло какое-то движение, после чего медленно стала вырастать просто фантастическая по своим размерам фигура, казавшаяся в этом замкнутом пространстве просто огромной и занимавшая значительную часть пространства, и так небольшого и, в то же время, невзрачного. Наконец, он выпрямился во весь свой массивный рост, предоставив пленнице возможность лицезреть кишащую противными опарышами омерзительную физиономию и плотно окутавшую всю остальную часть тела змеиную кожу, из всех признаков искусственного происхождения имевшую в районе груди только черную молнию, тянувшуюся от паха и до самого подбородка; в какой бы Елисеева не находилась истерике, но подобное явление вызвало у нее невероятное чувство панического кошмара, спазмом сдавившее ее горло и не позволившее пронзительным крикам и дальше вырываться наружу — невероятным ледяным холодом сковало все ее мышцы, заставив мгновенно замереть на месте и воочию лицезреть будоражившее все последнее время ее подсознание невероятно жуткое зрелище.
Между тем незнакомец приблизился к пришедшей в себя жертве и, не проявляя видимого интереса, неподвижно замер возле хирургического стола, к которому она сейчас была прочно привязана. Непрекращающееся на его лице шевеление не позволяло разглядеть общие очертания, создавая впечатление ровной поверхности, но только наполненной неприятной живностью, где, единственное, выпирал бугорок носа и еле виднелась прорезь узких белесого цвета губ; вероятно, этот человек предпочитал ненужным словам реальное дело; это впечатление подтверждалось еще и его глазами, залитыми красной краской вокруг однотонных черных зрачков и не выражавших притом совсем никаких чувств и эмоций; зрелище представлялось действительно просто неописуемым, и Наташа взирала на это человекоподобное существо, больше напоминавшее мутировавшего человека-монстра, наполнив свои невероятно красивые изумрудные глазки неописуемым страхом и нескончаемым ужасом, ведь хотя ее мозг и поддался всеобъемлющей панике, но все же где-то в глубине своей души она ясно себе представляла, что дождаться от этого чудища пощады — без сомнения, это вряд ли получиться; лишним же подтверждением таким выводам были отвратительные человеческие головы, изъеденные мерзкими белыми червяками и располагавшиеся от нее с правого боку.
Невзирая на то, что хозяин этого убого мрачного помещения хотя и не показывал никакой внешней заинтересованности, но тем не менее не вызывало сомнений, что в своем извращенном мозгу он вынашивает на эту девушку совершенно определенные планы; психопат, как его уже про себя неумышленно называла прикованная к пыточному столу пленница, простояв минут пять, может быть шесть, двинулся по кругу хирургического стола, очевидно желая внимательно рассмотреть свою жертву со всех имевшихся ракурсов и запечатлеть ею еще не полностью истерзанное состояние в своем, несомненно нездоровом, мозгу, хотя… если судить с этой точки зрения, то к тому моменту Елисеева была уже изрядно измучена, и все ее тело покрывалось страшными синяками, ссадинами и гематомами, частично полопавшимися и сочившимися неприятно пахнущей кровью — и это! — еще не говоря о некогда одном из самых очаровательных личике, где на данный момент практически не осталось живого места: губы были разбиты и кровоточили, сломанный нос скособочен, а кожа была по всей площади припухшей и подлита синюшной окраской. В общем, если сравнить их внешние данные, то девушка своим видом мало чем отличалась от своего будущего мучителя — мерзкого, похожего на тленного мертвеца, незнакомца.
Видимо, монстр рассчитывал получить для своих истязаний нечто другое, потому что даже по его, вроде бы в основном беспристрастному, взгляду пробежала легкая тень отчуждения, больше напоминавшая несбывшиеся надежды; неприятно зарычав, он, достигнув своего первоначального места, с которого и начал свой неоднозначный и непонятный обход, помотал из стороны в сторону головой и, приблизив к своей отвратительной физиономии правую руку, стал отдирать от него опарышей прямо так, казалось бы, вместе с отвратительной кожей; по крайней мере, об этом подумалось натерпевшейся боли и страха Наташе, смотревшей на все это сквозь узкие щелочки подплывших гематомами глаз и уже достаточно неадекватно оценивающей происходящие возле нее события.
Тем временем отвратительная, омерзительная часть физиономии маньяка отделялась все больше, неприятно чмокая и оттягиваясь многочисленными тоненькими перемычками специального бутафорского клея; постепенно из-под маски — а здесь любой бы уже смог догадаться, что весь этот видимый ужас являлся отвратной личиной, ловко подогнанной и наполненной одной лишь иллюзией, — показалось очень приятное и молодое лицо человека, едва ли достигшего двадцатилетнего возраста, — но что поразительно?! — в его очертаниях что-то показалось Елисеевой настолько знакомым, что она невольно заострила на нем больные глаза, затуманенные болью и наполненные самопроизвольно струящимися наружу слезами; однако тонкая пленка, не переставая застилавшая взор, не допускала возможности сконцентрировать «резкость» и позволяла видеть лишь основные черты и общие формы.