Какое-то время он гнал от себя мысли об «охоте», но потом снова стал брать с собой бельевую веревку «на всякий случай», а вскоре этот случай ему подвернулся. Он увидел идущую по лесу девушку, как раз когда возвращался из совхоза. Был поздний вечер, а Михасевич знал, что это достаточно уединенное место и сейчас здесь вряд ли пройдет кто-то лишний. Эта тропинка вела от остановки к совхозу. Он недавно проходил по ней и никого не встретил. Следовательно, еще полчаса здесь никто с той стороны не появится, а если бы с этой девушкой кто-то вышел из автобуса, они бы шли вместе. Он подождал, пока девушка с ним поравняется, и напал, успев сразу схватить ее за шею и толкнуть к дереву. Девушка начала сопротивляться и хрипеть, но очень быстро потеряла сознание. Когда девушка перестала хрипеть, он достал веревку, скрутил ее в петлю и затянул на шее девушки. Убедившись, что она больше не придет в себя, он оттащил тело вглубь леса и свалил его в какую-то яму. Домой он возвращался в приподнятом настроении. Он был доволен тем, как все быстро и легко прошло, и уже планировал следующую «охоту».
– Что ты так поздно возвращаешься? С девкой был? – недовольно проворчал отец, когда Геннадий зашел в дом. Как оказалось, отец в этот вечер выпивал в компании нескольких друзей из совхоза, поэтому сейчас на Геннадия с любопытством смотрело несколько пар глаз. От такого пристального внимания к своей персоне ему стало не по себе. Он попрощался и отправился к себе в комнату. Скоро должны были закончиться три года, которые Михасевич обязан был отработать в совхозе, так что можно было искать себе новое место, причем желательно в другом совхозе. На ум тут же пришел совхоз «Двина», специализирующийся на разведении племенного рогатого скота. Животных он любил, а там их было очень много, да и с продуктами будет попроще, всегда будет иметь дома много молока и мяса. Спустя еще месяц он вновь отправился в совхоз «Двина» и поинтересовался, не открыто ли у них какой-то вакансии. Оказалось, что им требуется мастер-наладчик ремонтной мастерской. Председатель совхоза был рад, что к ним готов переехать работящий и непьющий сотрудник, поэтому пообещал Геннадию быстро выдать ему комнату в общежитии, а возможно, даже поспособствовать получению машины.
– Если б ты женат был, то можно было бы и о квартире подумать, но одинокому только комната положена, – развел он руками и подмигнул напоследок. Михасевич поблагодарил мужчину и отправился домой.
Как только весть о том, что Геннадий собирается уйти из совхоза, долетела до Модеста, тот стал изводить сына упреками. Особенно неприятно было слышать сравнения себя с сестрами, которые практически ни разу не приезжали домой с тех пор, как вышли замуж. Вроде бы одна из старших сестер жила совсем рядом, в часе езды от дома, но приезжать хотя бы к матери женщина все равно не спешила. Буквально через месяц после «охоты» Михасевич снова начал брать с собой бельевую веревку и уезжать «прогуляться» на целый день. Через неделю в окрестностях Полоцка нашли еще одну задушенную девушку.
9Приговор
1974–1975 гг. Витебск
– Я всегда говорил, что эти Ковалев и Пашкевич до добра не доведут, – сказал отец Николая Янченко, когда сына увезли в милицию. Все это происходило на глазах у всей улицы, поэтому уже к вечеру все вокруг судачили о произошедшем, а уж когда стало известно, что ребят обвиняют в убийстве и изнасиловании, то родителям Янченко пришлось совсем несладко. Мать молодого человека каждый день приходила в СИЗО, но ее не пропускали дальше проходной до тех пор, пока с ней не приехал муж и не пообещал написать жалобу на всех сотрудников. Тогда дежурный сжалился и пообещал сделать все возможное. Посетителей к Янченко так и не пустили, но зато дежурный принес несчастным родителям тетрадный лист, на котором было почерком их сына нацарапано несколько строк. Это хоть как-то их успокоило, а Николая Янченко в этот момент повели на очередной допрос.
– Ну что, Николай, ты ничего не припомнил о той ночи? – поинтересовался Михаил Кузьмич Жавнерович, когда молодого человека усадили за стол.
– Я ничего не делал, просто встретил приятелей да и все, – начал всхлипывать Янченко.
– Николай, я верю, что ты не делал ничего незаконного, но пойми, раз ты здесь, ты все равно понесешь наказание. Так у нас система устроена, что если на кого система правосудия обратила внимание, то тому придется понести наказание. Вопрос только – за что. Я же вижу, что ты хилый, неспортивный парень, да еще и моложе приятелей. На сколько? На год?
– На два, – молодой человек стал успокаиваться от этого мерного, спокойного отеческого тона, которым говорил следователь.
– Да вот еще и на два года моложе. Ты бы и хотел, просто не смог бы ничего сделать. Допускаю, что твои друзья той ночью встретили женщину, изнасиловали и задушили ее, а тебя уже потом случайно увидели. Похоже на правду?
Янченко недоверчиво кивнул. Такой вариант он даже не рассматривал. Наверное, так оно и было.
– Вот и я так думаю, но сказать так нельзя, у нас и свидетели, и улики есть, что вас трое было. Суд решит, что ты врешь, и даст тебе по максимуму, а ты ведь понимаешь, какой максимум у такого преступления?
– Расстрел?
– Значит, понимаешь. Если ты правильные показания дашь, то суд пойдет навстречу. Все же видят, что ты в этом деле третий лишний. Ну что?
– Я не знаю, что показывать, – честно сказал молодой человек.
– Это ты не волнуйся, там и показывать нечего, а если надо будет, то я тебе помогу. Твоя вина только в том, что ты с этими Пашкевичем и Ковалевым связался. Это тебе и так будет тюрьмы стоить, но хотя бы срок уменьшить я тебе помогу.
Он так мозги закрутил, что я уже и сам начал верить, что это Ковалев и Пашкевич убили, а меня теперь в дело приплетают. Потом, когда уже на место преступления приехали, он меня так спрашивает: «А это здесь две дороги, ты ведь на этой стоял», значит нужно отвечать, что на этой. «А вот они сюда тело тащили?» Значит – сюда. Я уже и не знал, как там было на самом деле. Полтора года прошло, где там мы в футбол играли, где с собакой гуляли. Кто знает?.. Все было бесполезно. Он сразу сказал, что на свободу меня уже не выпустят.
Янченко благодарно улыбнулся и снова опустил взгляд в пол. Еще неделю назад он даже представить себе не мог, где окажется. Самым страшным его преступлением было, пожалуй, разбитое окно в школе, да и то по случайности, а не по злобе.
Николай Янченко подписал свои признательные показания, а это значило, что дело почти закрыто. Теперь можно будет козырять этими признаниями на допросах Пашкевича и Ковалева. Они поотнекиваются да и сознаются.
С Пашкевичем этот номер не прошел. Жавнерович пытался с ним сначала по-хорошему договориться, потом попросил, чтобы его допросили «с пристрастием», но даже после недели таких допросов Пашкевич упорно говорил одно и то же: не знаю, ничего не делал, ни в чем не виноват.
– Хорошо, значит, ты говоришь, что не виноват. Кто тогда, по-твоему, это сделал? – с выражением крайней озабоченности на лице поинтересовался следователь.
– Не знаю. Не моя работа искать преступников, – мрачно откликнулся Пашкевич.
– Ты же знаешь, что у нас уже есть и признания, и улики, зачем ты сейчас комедию ломаешь? – как-то по-отечески спросил Жавнерович.
– У вас не может ничего на меня быть по той простой причине, что меня там не было.
– У Ковалева ведь есть собака, с которой вы вечером гуляли?
– Есть.
– Так вот вас троих вместе с собакой видели как раз возле места убийства. Больше никого там не было.
– Что, и собаку допросили?
– Не ерничай, – разозлился следователь. Пожалуй, он впервые за этот разговор говорил искренне. – Ты же понимаешь, что раз тебя поймали, то тебя осудят. Понимаешь, что тебе грозит?
– А как мне жить, если все будут думать, что я насильник и убийца? Лучше умереть человеком, – вполне спокойно ответил Пашкевич. На этом допрос был закончен. Если бы он начал злиться, плакать или просить о помощи, можно было бы о чем-то говорить, но молодой человек был спокоен. Сказанное сейчас звучало не как импульсивный ответ, но как обдуманное решение. Жавнерович это уважал. Он попросил увести Пашкевича в камеру, а потом позвонил в милицию.
Он прекрасно знал, что это не наше дело. Мы были не первые. Говорил, главное, чтобы люди знали, что преступник наказан, а кто там сидит, Пашкевич или нет, это не важно. Он очень нервничал, когда со мной говорил, даже сигарету не той стороной пытался закурить. Не понимал, как я так себя веду. Если не признаюсь, должен все на других валить, а я ничего не говорил. Не признавал и не валил.
– Где сейчас Ковалев? – поинтересовался он.
– На гауптвахте. Его еще пару дней могут продержать и должны будут его выпустить, – предупредил следователь.
– Везите его в изолятор, – распорядился Жавнерович.
– Он сейчас в армии. Его не отпустят, если мы сразу не предъявим обвинение, – предупредил сотрудник милиции.
– Мы предъявим, – недовольно ответил следователь, слишком пристально разглядывая поверхность стола.
Признания Янченко для обвинения было явно недостаточно, но все пошли навстречу, учитывая авторитет Михаила Кузьмича. Раз он считает, что Ковалев виноват, то спорить с этим бесполезно.
Когда в комнату допросов ввели Валерия Ковалева, Жавнерович довольно усмехнулся. Молодой человек выглядел удручающе: губа разбита, глаз заплыл и превратился в сине-красное месиво, он хромал и постоянно держался за живот. Красивый спортсмен-боксер выглядел так, как будто его нокаутировали раз десять подряд. Впрочем, примерно так оно и было.
– Мне нужно позвонить жене, – с порога потребовал Ковалев, заметив телефон на столе у следователя.
– Позвонить всегда успеешь, на то она и жена, – весело подмигнул Жавнерович, надеясь на быструю победу. С Пашкевичем как раз и не повезло, потому что он со своей женой недавно расстался. Ковале