ву есть что терять, а с такими людьми всегда проще.
– Я напишу жалобу на неподобающее обращение, в нашей стране запрещены пытки, – резко заявил Ковалев, указывая на свое лицо.
– Это тебе никто запретить не может, но тут нужно всегда смотреть наперед. Жалобу, конечно, примут и рассмотрят, но это дело небыстрое. Представь, что оперативники узнают, что ты нажаловался на их чересчур эмоциональный подход к делу. Они ж точно к тебе лучше относиться не станут, правда? Да и сам посуди. Ты бы отнесся всерьез к жалобе насильника и убийцы? – все так же по-отечески добродушно отреагировал следователь. – Ты лучше расскажи, как все было на самом деле, и тебе легче станет, и нам проще.
– Пока не было суда, я только подозреваемый. Причем никаких доказательств у вас на меня нет, иначе бы вы не требовали подписать признание. Я всю жизнь был уважаемым членом общества, не пил, не курил, без дела не шлялся. С первого класса спортом занимаюсь, аттестат отличный, в школе работал, с детьми спортом занимался, женат, в армии служил. Кому из нас поверят? Кто здесь убийца? – говорил Валерий Ковалев. С каждой следующей фразой он выходил из себя все больше, но ему все же удалось не продолжить эту тираду потоком оскорблений в адрес следователя. Жавнерович смерил молодого человека насмешливым взглядом и продолжил заполнять бумаги. Воцарившаяся в комнате тишина выводила из себя еще сильнее, чем слова следователя.
Михаил Кузьмич принял вызов и сейчас уже считал своим долгом добиться от спортсмена признательных показаний. За все время службы он еще не арестовывал кого-то невиновного, еще никто не уходил от ответственности за свои преступления. Он видел, как нервно сглотнул спортсмен, когда речь зашла о расстреле, видел и то, как он рвется поговорить с женой. Рано или поздно сознается.
На следующий день им устроили очную ставку. Первым привели перепуганного Николая Янченко, который все еще не понимал, что сейчас будет происходить, но подозревал, что что-то плохое. Жавнерович предложил ему угоститься сигаретой, а это дурной знак.
Владимира Пашкевича и Валерия Ковалева привели в кабинет спустя несколько минут. Во главе стола восседал следователь. Справа от него на стуле для посетителей уже сидел Николай Янченко. Валерий посмотрел на Жавнеровича и сел напротив Николая. Владимир уселся по левую руку от Янченко и стал с интересом наблюдать за происходящим.
– Я вас пригласил сюда из-за случившегося две недели назад, как вы знаете. Возле дома Валерия Ковалева была изнасилована и убита женщина. Николай уже рассказал, как все происходило, но я бы хотел услышать от вас подробности, – размеренным тоном начал свою речь Жавнерович.
– Тебя били? – спросил Владимир Пашкевич понуро сидящего рядом Николая.
– Прекратите переговариваться, Владимир, – поморщился следователь.
– Я хочу знать, почему он это подписал, поэтому спрашиваю еще раз: тебя били?
– Пашкевич, тебе вчера мало было? Если мало, то я могу организовать продолжение в смирительной рубашке. Пусть врачи проверят тебя на вменяемость, – спокойно ответил Жавнерович и посмотрел на молодого человека тяжелым немигающим взглядом.
Это возымело эффект. На дворе стояли 1970-е годы. В зарубежных СМИ начали появляться изобличительные статьи о карательной медицине в СССР. Историй, когда активных диссидентов отправляли на принудительное лечение, в лучшем случае набралось бы несколько десятков, но вот психиатрическая экспертиза проводилась по самым разным поводам. Нужно было быть очень смелым, чтобы предпочесть клинику тюремному сроку. Человек, оказавшийся в стенах психбольницы, лишался почти всех прав. Любое его сопротивление лечению могло привести к принудительному лечению сильнейшими нейролептиками, которые могли навсегда искорежить психику. Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными. А что с такого взять? Он же даже за себя отвечать не может. Обычно злоупотребляли своей властью не врачи, но медицинский персонал, который был подвластен только главному врачу больницы. Лечение часто ставило крест на всей будущей жизни человека. Даже если ему удавалось выйти из больницы живым и относительно здоровым, он больше не имел права работать там, где ему хочется, водить автомобиль, распоряжаться своим имуществом или воспитывать детей, но самое главное, он навсегда лишался права голоса. Что бы он ни говорил, ему бы уже никто не поверил. Пашкевич понимал, что следователь «позаботится» о том, чтобы в больнице к нему отнеслись особенно «тепло». Вряд ли бы следователь хотел, чтобы его признали невменяемым, но вот три недели ада он мог ему обеспечить.
Если же пациент все еще находил в себе силы сопротивляться, его могли ввести в медикаментозную кому, а потом вывести. Так могло продолжаться долго, все зависело от стойкости организма. В прокуратуре каждого человека считают потенциальным преступником, а здесь всех по умолчанию считали больными.
Николай продолжал слишком внимательно разглядывать поверхность старого деревянного стола, который имел в этом месте несколько отметин от сигарет.
– Хорошо, Владимир, вы утверждаете, что вы этого не делали. Хорошо. Кто же, по-вашему, это совершил? Опишите этих людей, вы же как раз в этом месте проходили, когда убивали эту девушку.
– Мы там даже не проходили, а даже если бы и были, то никого бы не запомнили. Человек же не запоминает лица всех прохожих.
– Это вы так считаете, а вот некоторые люди имеют память получше. Наш свидетель опознал и вас, и вашу собаку породы овчарка.
– Это не овчарка, – встрял Ковалев и насмешливо посмотрел на Жавнеровича.
Очная ставка не привнесла в дело каких-то новых деталей, но было видно, что все уже достаточно напуганы, а это уже была половина дела. Впрочем, на следующий день все снова изменилось.
Валерий сидел в камере с еще двумя арестованными. Все они были значительно старше Валерия, и, кажется, искренне сочувствовали ему. Ковалев без конца рассказывал о том, как изматывает его своими уловками следователь, как на него пытаются повесить дело, к которому он не имел никакого отношения.
– Так, может, твои друзья виноваты, а тебя просто подставили. Не думал об этом?
– Кто? Они не то что на такое не способны, они яблоки из совхоза никогда своровать не могли, – говорил молодой человек. Такие разговоры повторялись чуть ли не по несколько раз в день. Час за часом молодой человек все сильнее начинал сомневаться во всем происходящем. Может, его действительно подставили? Может, они действительно сейчас дают показания против него, а он так и останется козлом отпущения? Он совершенно не помнил тот день, когда все случилось, но теперь уже все воспоминания о свободе казались туманными. Значение имели только допросы, избиения, тюремные правила, по которым теперь нужно было учиться жить.
Каким-то чудом ему удалось уговорить кого-то из охраны передать записку жене. Он коротко объяснял то, что с ним произошло, и просил ее немедленно обратиться в редакцию местных «Известий». До провозглашения лозунга «Гласность и перестройка» оставалось больше десяти лет, но все прекрасно знали, что любая несправедливость закрытого учреждения «лечится» только с помощью шума.
На следующий день его привели на допрос к Михаилу Кузьмичу Жавнеровичу. Валерий с ужасом увидел на столе следователя валяющуюся бумажку с нацарапанным вчера текстом.
– Твое вроде бы? – спросил следователь с неизменной добродушной улыбкой на лице. Ковалев по школьной привычке взял записку со стола и положил в карман.
– Пить что-то хочется, не сходишь за водой, там на подоконнике кувшин стоит.
Валерий чуть помедлил, но потом кивнул и направился к выходу. В ту секунду, когда он оказался в коридоре, на него набросились трое из охраны, завели назад в кабинет следователя и начали избивать.
– Это незаконно, я буду жаловаться, – говорил Ковалев по своей привычке все решать публично.
– Почему же незаконно? Милиция имеет право воздействовать на человека при попытке к побегу, – сказал Михаил Кузьмич. – А твой выход в коридор вполне можно счесть за такую попытку.
Кто больше всех кричит, тот обычно и сильнее всего виноват. Это Михаил Кузьмич давно и хорошо усвоил. В конце концов, Янченко неспроста сказал, что насиловал девушку Ковалев, он же и предложил ее убить, да и собака ему принадлежала.
Следователь решил вымотать подозреваемого, заставить его хотеть только одного: поскорее уехать в колонию. Ковалева каждый день приводили в комнату для допросов все более избитым. Он уже хромал, шел по стенке, страдал от мучающей его лихорадки и постоянно заплывшего глаза, из-за которого он стал плохо видеть. Жена бывшего спортсмена все-таки написала жалобы, из-за которых Михаилу Кузьмичу позвонило начальство и стало интересоваться ходом дела.
Это было уже дело принципа. Жавнерович принял вызов и включился в игру со всеми козырями на руках. Ковалев не ломался. Удара боится только тот, кого никогда не били. Молодого спортсмена и чемпиона по боксу Валерия Ковалева били не раз. Высшей меры наказания он тоже не боялся, так как свято верил в то, что «суд разберется». Несмотря на кажущуюся несгибаемость, следователь видел, что неизвестность, изоляция от родных и близких, постоянные побои и отсутствие еды вымотали молодого человека.
– Валерий, я же понимаю, что тебе не нужно было никого убивать и насиловать. Ты красивый парень, ты бы подошел и познакомился, – начал Михаил Кузьмич в очередной из допросов. Ковалев самодовольно улыбнулся, а значит, провокация удалась. – Твои приятели уговорили тебя на это, а теперь еще хотят, чтобы ты в героя играл и все на себя взял, – продолжил следователь.
– Я не крыса, – взбесился Ковалев и вскочил со стула. Жавнерович не успел ничего сделать, как молодой человек уже потребовал его увести. Так делать было нельзя, но сейчас Ковалеву это сошло с рук.