Следователь был в бешенстве. Он никогда не допускал ничего подобного на допросе. Это его сцена, его спектакль, и никто не имеет права перекраивать этот сценарий. Жавнерович был прав. Следователь должен просчитывать любую реакцию подозреваемого, должен полностью контролировать беседу, а не идти на поводу у преступника. По крайней мере, так его учили на юридическом факультете, а потом и он сам об этом читал лекции. Взгляд следователя упал на написанную корявым почерком записку Валерия Ковалева, которую он написал жене. Молодой человек хотел придать дело огласке, написать в газеты и таким образом отвертеться от наказания. Возможно, сейчас самое время сделать так, как он и хотел.
Жавнерович вызвал к себе жену Валерия Ковалева, чтобы поговорить с ней о судьбе мужа, а потом позвонил в отделение местной газеты. Они давно просили его поговорить с ними, а тут и повод выдался.
Валерия Ковалева оставили в покое на несколько дней. Никто его больше не донимал допросами. Был какой-то следователь из милиции, который все время задавал одни и те же вопросы, но было понятно, что он здесь ничего не решает. Мужчина все время что-то записывал, отмечал, анализировал и сопоставлял факты, которые только что озвучил молодой человек. Иногда он находил такие мелкие нестыковки в его показаниях, что это восхищало.
Спустя почти две недели Михаил Кузьмич Жавнерович снова попросил привести к нему для допроса Ковалева. Теперь следователь был готов к разговору, а вот Ковалев был застигнут врасплох.
– Продолжаешь настаивать на своей невиновности? – весело и добродушно поинтересовался этот толстый пожилой человек, производящий обманчиво дружелюбное впечатление старика. Валерий молча кивнул. – Ну что ж, это твое дело. Хочешь получить высшую меру, тут уж я не буду мешать. Я хочу только, чтобы ты знал две вещи.
Михаил Кузьмич оглядел стол так, как будто бы впервые видел разложенные на нем бумаги. Не найдя на столе того, что искал, Михаил Кузьмич полез под стол посмотреть, не упала ли какая-то бумага, а потом картинно ударил себя ладонью по лбу, открыл ящик рабочего стола и вытащил оттуда газету. Осмотрев ее критическим взглядом, он удовлетворенно кивнул сам себе и протянул издание сидящему перед ним подозреваемому. Валерий не понимал, зачем ему нужно знать, что пишут в газетах. Он бросил взгляд на передовицу и увидел обведенную шариковой ручкой статью. В заметке говорилось о том, что в деле об изнасиловании и убийстве девушки на станции Лучеса обвиняются трое молодых людей, один из которых долгое время работал в школе, учил детей боксу. Далее следовала краткая биографическая справка о жизни Валерия Ковалева и пара патетических предложений о том, как кощунственно, что насильник и убийца учил советских детей.
…Своим примером этот человек опорочил светлое имя советского учителя, а количество детей, которым он успел искалечить психику своими аморальными взглядами на жизнь, не поддается подсчету. В настоящий момент объявлен сбор подписей среди учителей СССР в поддержку того, чтобы приговорить его к высшей мере наказания. В настоящий момент к этому присоединилось больше сорока тысяч советских людей. Вся наша редакция также поддерживает это прошение, так как подобные преступления должны караться по всей строгости закона, а уж если их совершает советский учитель, то нет ему никакого прощения…
– Сорок тысяч? – спросил ошеломленный Ковалев, перечитывая последние фразы заметки. Михаил Кузьмич кивнул. – Положительная характеристика ведь смягчает приговор, разве нет?
– Как видишь, не всегда. Прочитай теперь еще вот это, – спокойно и серьезно предложил следователь, протягивая Ковалеву какую-то официальную бумагу. Впервые за все время создавалось впечатление, что Жавнерович говорит искренне, а не издевается, не играет и не манипулирует. Сейчас ему было не важно, что скажет Ковалев, он наблюдал только за его реакцией, и он заметил животный страх в глазах подследственного. Это было как раз то, что ему и требовалось.
Валерий Ковалев пробежал глазами написанное на бумаге и поначалу не понял смысла написанного. Он ожидал, что сейчас прочитает постановление о вынесении смертного приговора без суда и следствия, на заднем дворе следственного изолятора. Конечно, такого быть не могло, но и сесть в тюрьму за то, что гулял с собакой, тоже как-то неправдоподобно. В бумаге, которую дал ему следователь, было совсем другое. Ковалеву пришлось прочитать несколько раз справку из женской консультации, в которой говорилось, что его жена на третьем месяце беременности. На глазах у него появились слезы отчаяния, а Жавнерович довольно растянул рот в улыбке. Джекпот.
В следующие несколько недель троих подследственных постоянно возили на место преступления, чтобы те показывали, как они убивали девушку. Николай Янченко на этих выездах постоянно вслушивался в намеки Михаила Кузьмича или кого-то из оперативной группы, чтобы говорить только то, что им нравится. С остальными молодой человек предпочитал не разговаривать, считая, что Ковалев и Пашкевич его предали и подставили под статью, а он сейчас пытается хоть как-то выпутаться. Пашкевич обычно молчал, отойдя в сторону. Если к нему кто-то обращался с вопросом, он коротко говорил:
– Я отказываюсь давать комментарии.
Валерий Ковалев только хмуро кивал, если его спрашивали, подтверждает ли он тот или иной факт.
Суду потребовалось несколько заседаний, для того чтобы вынести приговор подследственным. Все в деле было очевидно: показания свидетелей, наличие двух чистосердечных признаний и абсолютный авторитет следователя Прокуратуры БССР. Николая Янченко пожалели и дали всего два с половиной года за молодость, глупость и дурную компанию. Владимиру Пашкевичу дали двенадцать лет колонии, а Валерию Ковалеву, которого признали виновным не только в убийстве, но и в изнасиловании, дали пятнадцать лет заключения.
1976–1978 гг. Деревня Солоники. Витебская область
В апреле 1976 года Геннадий Михасевич начал работать мастером-наладчиком ремонтной мастерской. Этот совхоз находился вроде бы не так далеко от родной деревни, но места здесь были намного красивее. Рядом протекала большая река, по берегу которой были навешены тарзанки, с которых местные жители любили нырять в воду. Повсюду были поля, на которых пасся скот, да и более или менее крупный город Полоцк был поблизости – всего несколько остановок на рейсовом автобусе.
Михасевичу выделили место в общежитии для рабочих, но еще раз намекнули, что могут поспособствовать и в получении квартиры, если тот найдет себе невесту. Геннадий благодарно улыбнулся, но где искать невесту, он не представлял. Впрочем, белокурая девушка-продавщица в магазине рядом с общежитием показалась ему милой. После нескольких ничего не значащих разговоров с Геннадием девушка сама пригласила его прогуляться по берегу реки. К удивлению Геннадия, общаться с ней было намного проще, чем с однокурсницами из техникума. Это была тихая, скромная белокурая девушка с приятными чертами лица, милой улыбкой и добрым характером. Своей добротой она невольно напомнила ему Лену, воспоминания о которой до сих пор давались ему с трудом.
Они встречались каждый день в течение двух недель. Геннадий обычно заглядывал в магазин после работы и спрашивал, не нужно ли чем-то помочь по хозяйству. Девушка жила в родительском доме. Отец ее давно умер, и вместе, как это обычно бывает, жило три поколения женщин: дочь, мать и бабушка. Естественно, им всегда требовалась помощь во всем. Геннадий привык делать у родителей все, поэтому для него в жизни вроде бы ничего не поменялось.
Спустя пару недель и пару десятков намеков от председателя совхоза Геннадий сделал девушке предложение, а в мае они благополучно расписались и переехали в небольшую квартиру в двухэтажном бараке соседней деревни. У этого жилья можно было бы найти десять тысяч недостатков, но для молодоженов жилье казалось невероятными хоромами, которые, правда, требовалось немного отремонтировать.
Теперь Геннадий по вечерам обустраивал что-то в новом жилье, ремонтировал, переделывал проводку и чинил мебель. Их сексуальная жизнь была далека от того, чего обычно ждут от молодоженов, но вскоре оказалось, что девушка беременна. Узнав об этой новости, Геннадий на несколько дней впал в ступор, но потом все же решил, что это хорошая новость. Он совершенно не представлял, что требуется маленьким детям, но в небольшом двухэтажном бараке было достаточно советчиков и еще больше семей с уже подросшими детьми, которые готовы были поделиться детскими вещами.
Михасевичи казались всем немного странной, нелюдимой, но вполне приличной семьей. Они никогда не приглашали к себе гостей, не имели друзей, да и друг с другом редко разговаривали, но и ничего плохого про них никто бы сказать не мог. Спустя девять месяцев после свадьбы у пары родился ребенок, и здесь Геннадий впервые, наверное, проявил жесткость: он потребовал, чтобы новорожденную назвали самым красивым именем. Он хотел назвать дочку Леной.
Рождение дочери сильно изменило Геннадия Михасевича. Он обожал и боготворил свою девочку. Все соседи по бараку, в котором они жили, завидовали жене Геннадия, видя то, как он проводит с ребенком время. Дочь не могла над ним посмеяться, не могла в силу возраста врать и манипулировать, она была идеальным и самым лучшим человеком, ангелом-хранителем в жизни Геннадия. По крайней мере так ему начало казаться с течением времени. С женой он редко разговаривал на какие-то не связанные с бытом темы, но это не мешало их семейной жизни. Они могли над чем-то вместе посмеяться, подробно обсудить какую-то мелочь по дому. Жена часто докладывала ему обо всех городских сплетнях, а Геннадий редко делился подробностями своей работы, но всегда соглашался что-то сделать по дому, соглашался купить любую ерунду для быта и даже помогал получить талоны на какие-то дефицитные товары.
Мужчины на работе часто обсуждали женщин. По их разговорам можно было сделать вывод, что у любого порядочного мужчины есть как минимум одна любовница. Жена быстро перестала привлекать Г