– Речь не об этом.
– Вы не считаете, что арестованные всячески старались скрыть свои занятия незаконной ловлей рыбы?
– Пытались, но это другая статья.
– Если инспектор и следователь вышли на них, разве они бы не постарались как-то выйти из положения? – продолжал Михаил Жавнерович, с каждым вопросом он подходил все ближе к следователю из прокуратуры, заставляя его отступать назад, к кабинету.
– Я не считаю, что собранных доказательств достаточно для предъявления обвинения, – спокойно ответил Николай Игнатович и прямо посмотрел на старого маститого следователя. – Зачем здесь репортер?
– Мы снимаем кино, документальное, про то, как правильно вести допрос подозреваемых, я бы хотел пригласить вас поприсутствовать на съемке, раз вы сомневаетесь в моей работе, – потеплевшим тоном сказал старый следователь, и его лицо моментально переменилось. Это был уже не следователь на допросе, но добродушный старик, приглашающий на чашку чая.
Николай Игнатович хмуро кивнул, и они вместе с репортером с чемоданчиком в руках отправились в комнату для допросов. Жавнерович все еще был в образе добродушного деда, когда в кабинет ввели избитого до полусмерти молодого человека лет двадцати. Николай Игнатович повернулся, чтобы посмотреть на то, как отреагирует старый следователь на явно недавно избитого обвиняемого. Лицо старого следователя осталось невозмутимо доброжелательным.
– Вас избили? – поинтересовался Игнатович.
– Я упал в камере, – ответил парень, покосившись на дверь, за которой стояли двое сотрудников, приведших его сюда.
– Зборовский, согласно показаниям других обвиняемых, именно вы предложили избавиться от свидетелей и именно вы держали голову Кузьменкова под водой, пока тот не перестал подавать признаки жизни. Вы все еще отрицаете свою вину?
– Еще раз повторяю, что в ночь с 8 на 9 июля я был в Симферополе. Вернулся только двенадцатого. Меня там все видели, все помнят, – с каким-то тупым, монотонным остервенением в голосе сказал подозреваемый шофер-дальнобойщик.
– Ни билетов, ни путевки у вас на руках нет, как мы можем это проверить, по-вашему? – поинтересовался Михаил Кузьмич.
Дальше Михаил Кузьмич задавал дальнобойщику практически те же вопросы, что Игнатович уже читал в протоколах допроса других подозреваемых. Старый следователь ловко жонглировал показаниями других проходящих по делу, подводя несчастного к мысли о том, что он все-таки виноват. К концу допроса, кажется, Зборовский убедился в том, что все-таки виноват, но под конец признание подписывать все же отказался.
– Нужно ехать в Симферополь, – сказал Игнатович, когда Зборовского увели с допроса.
– А если бы он сказал, что на Марсе отдыхал, ты б на Марс поехал? – хмыкнул Михаил Кузьмич. – Ездил бы он в Крым, у него бы билеты с поезда остались. Их же все берегут, сохраняют на память, не говоря уж о том, что их на работе нужно предъявлять.
Игнатович знал, что дальнобойщику ничего предъявлять не нужно. Он и отпуск не оформлял. Приехал с рейса, получил зарплату, поменялся рейсами с товарищем и уехал в Симферополь на неделю. Билеты в этом случае хранить вовсе не обязательно.
Михаил Кузьмич настойчиво дал понять следователю, что тот никакой пользы не приносит, а вот под ногами мешается. Игнатович не рискнул вступать в конфликт, поэтому решил в ближайшие пару дней порасспрашивать жителей деревни.
Спустя несколько дней ему удалось найти нескольких человек, которые признались в том, что были в тот день на озере и ловили рыбу. Признались они, конечно, «не для протокола». Один пожилой и явно сильно пьющий мужчина был как раз в это время неподалеку от места преступления.
– Никого я там не видел, – развел руками мужчина. – Если б они там были, может, их бы я и не увидел, но вещи-то на берегу заметил бы, – вполне логично говорил он.
Когда Игнатович приехал в прокуратуру на планерку, на столе у Михаила Кузьмича уже лежала папка с документами для передачи в суд.
– Так быстро? – поразился следователь.
– А что кота за хвост тянуть? Я смотрю, вы не привыкли к оперативной работе, поэтому-то и не добились профессионального успеха.
– Просто все должно быть по закону, – тихо сказал Игнатович свою любимую фразу. Сейчас ее никто не услышал. На планерке было решено сегодня же выехать с подозреваемыми на место преступления, а в ближайшие пару дней подготовить все документы для передачи в суд.
Приехав на озеро, все подозреваемые беспомощно оглядывались по сторонам и не знали, что и как им нужно говорить, но было видно, что они готовы сейчас признаться в чем угодно. Старик, вчерашний подросток, молодой парень лет двадцати пяти и трое мужчин от тридцати до сорока пяти. Меньше всего они напоминали банду, убившую двоих человек. Они даже держались ближе к конвоирам, а не друг к другу, и ни разу не попытались переговариваться друг с другом. По всему было видно, что они даже плохо друг с другом знакомы. То и дело они путались в показаниях, а когда их просили указать, где стояла лодка или где были сложены вещи, они начинали беспомощно озираться по сторонам.
– А невод где взяли? – поинтересовался Игнатович под конец, вспомнив про заводской невод, найденный в лодке.
– Как это где? Сами сплели, мы всегда так делаем, – искренне удивился Николай Зухта.
На следующий день Игнатович пошел на работу с твердым намерением отправить дело на пересмотр, затребовать нового следователя и вообще развалить дело против этих шестерых несчастных и перепуганных браконьеров, которые ни в чем, кроме незаконной рыбалки, виноваты не были. Тогда, сидя в юридической консультации, он ничем не мог помочь перепуганным и плачущим женщинам, которые приходили к нему за помощью, но сейчас дело обстояло иначе. Он имел возможность все изменить, даже ценой собственной карьеры. Ему уже под сорок и ни о какой карьере уже давно речи не идет, а она его никогда и не интересовала.
– Я бы хотел собрать экстренное совещание по двойному убийству в Мозыре, – как всегда без лишних реверансов, тоном, не терпящим ни обсуждений, ни возражений, сообщил Николай Игнатович Генеральному прокурору БССР.
– Ты понимаешь, чем это может грозить? – поинтересовался прокурор, понимая, что Игнатовича уже нельзя остановить.
– Понимаю. Шестерым людям могут зеленкой лоб намазать, – уже мягче сказал Игнатович, вспоминая то, как кто-то из задержанных использовал это выражение, обозначающее высшую меру наказания. По легенде, приговоренным к расстрелу перед исполнением приговора рисовали на лбу зеленкой точку, чтобы было удобнее целиться. Высшая мера наказания всегда была окутана тысячей легенд и мифов, которые заключенные передавали друг другу из уст в уста. Никто, конечно, из рассказывавших не имел ни малейшего понятия о том, что говорит, потому как с расстрела живым никто не возвращался.
Вечером этого дня Игнатович уже ехал на скором поезде в Минск. Решение о проведении дополнительного расследования или о пересмотре принимается долго, и если дело передадут в суд, остановить процесс будет невозможно. Что бы ни обнаружилось после вынесения приговора, этих ребят будет уже не спасти. Отменить высшую меру могут, но выпустить на свободу – нет.
Совещание действительно состоялось. На нем Николая Игнатовича попросили высказать все свои доводы в пользу пересмотра дела. Минут сорок он рассказывал о подмеченных нестыковках в показаниях, отсутствии улик, упомянул свидетеля, который никого не видел на озере, а потом вынес вердикт о необходимости, по его мнению, провести повторное расследование по делу с учетом вновь открывшихся обстоятельств.
– То есть ты сомневаешься в деятельности нашей милиции? По-твоему, заслуженный юрист республики Михаил Кузьмич Жавнерович безграмотный болван? Потому что шестеро мужиков не могут вспомнить, где стояли? Ночью? Пьяные? Да что ты вообще понимаешь?! – заместитель министра внутренних дел республики Сергей Жук был так возмущен этим докладом, что Игнатовича попросили покинуть заседание и подождать вердикта снаружи. Плохой знак. Спустя какое-то время в коридор вышел Генеральный прокурор БССР и отрицательно покачал головой.
– Тебя отстранили, – сказал он.
Для этих шестерых это значило высшую меру наказания, а для Игнатовича – конец карьеры. Ему уже исполнилось сорок. Еще пять лет его продержат где-нибудь на незаметных делах, а потом спишут за ненадобностью.
– Назначили Станилевича вместо тебя, – пояснил прокурор. – Ты куда сейчас?
– В Симферополь, – развел руками Николай Игнатович.
Станилевича он знал. Это был чрезвычайно ответственный и честный профессионал, чуть меньше раздражающий своим вольнодумством начальство, но Игнатович знал, что он не пойдет на поводу у Жавнеровича и не позволит отправить такое дело без единой прямой улики в суд.
Поездка в Симферополь принесла хоть какой-то результат. Игнатович нашел свидетелей, которые видели в эти дни Зборовского, и даже пару квитанций на его имя нашлось. Все материалы он передал Станилевичу, что помогло снять обвинения с дальнобойщика, которого хотели выставить главным обвиняемым по делу, но больше Игнатович ничего для них сделать не мог. Дело передали в суд, но случилось чудо. Все фигуранты неожиданно отказались от своих признаний и заявили, что их били во время допросов. Судья увидел нестыковки в показаниях, принял к рассмотрению показания старика, бывшего в тот день на озере, и сомнительное заключение Станилевича, который рекомендовал отправить дело на дополнительное следствие. Как потом говорили, Михаил Кузьмич был в бешенстве. Он орал на Станилевича так, что в какой-то момент показалось, что сейчас начнется драка. Жавнерович вовремя остановился, выдохнул и потребовал, чтобы Станилевич покинул кабинет. Сделав несколько звонков, Жавнерович успокоился. Дополнительное следствие должен вести другой прокурор, но, учитывая заслуги Михаила Кузьмича, было решено отправить его на доследование к нему же. Еще через час позвонили Станилевичу и попросили больше не вмешиваться в работу прокурора, иначе он рискует разделить участь Игнатовича.