— А мама к нам приедет? — спросила она с порога.
— Не знаю. Надо у нее спросить?
— Я напишу ей.
— Потом, — сказал Алексей. — Позже. У нее работа, у тебя школа, нужно дожить до каникул.
— Когда они будут?
— В ноябре. Всего неделя, а зимние новогодние две недели.
— Я хотела посмотреть кремлевскую елку.
— Вот и посмотришь.
Они сели за стол и Аленка раскритиковала его пригоревшую кашу. Ели бутерброды и пили чай.
— Я хочу борщ.
— Я не умею его варить.
— Давай вместе учиться.
— Я куплю поваренную книгу.
— Хорошо. И продукты.
— Какие?
— Надо посмотреть, что нужно класть в борщ.
Вскоре им предстояла встреча, назначенная на шестнадцать часов.
В кабинете сидела тетя по габаритам занимающая чуть ли не половину огромного стола.
— Наверное сидит на специально сделанном стуле, — подумал Алексей.
— Слушаю вас, — проговорила неулыбчивая тетя.
— Я считал в отделе образования сидят несколько культурнее люди.
— Вы начали с оскорблений.
— У вас и вверенной вам школе мне приходится удивляться поведению учителей и вас, в частности. Меня зовут Алексей Николаевич, фамилия Строганов.
— Валентина Васильевна, — буркнула недовольная «свинка», у нее что-то заклокотало в горле и казалось, что она хрюкнула.
Аленка это немедленно уловила и прыснула в кулак.
— Девочка, вы даже в кабинете начальника плохо себя ведете.
— Извините, — сказало умное дитя.
— Я хочу вам сказать, — начала свою речь начальница, что в школе назначен педсовет, где будет слушаться персональное дело Алены Железновой.
— Она что-то натворила на уровне административного нарушения?
— Да. И будет подлежать исключению.
— Позвольте спросить: — За что?
— Не притворяйтесь телятей. Яблочко от яблоньки недалеко падает.
— Вы хотите обвинить нашу семью в создании граждан, которые должны изгоняться из общества? В данном случае школы?
— Совершенно верно. Железнова довела до слез учительницу, своего классного руководителя, и посмела дезорганизовать всех родителей. Они через своих детей отказались внести сумму необходимую для нормальной работы класса.
— Я бы назвал это вымогательством в особо крупных размерах или даже мошенничеством, статья 159 часть 3.
— Кто вы такой, чтобы судить о нуждах школы?
— Я всего-навсего полковник угрозыска по особо важным делам.
«Свинка» откинулась на спинку стула.
— Девочка выйди в коридор.
— Аленка взглянула на Алексея.
— Иди, — сказал он.
— Маленький «Насреддин» выкатился нехотя из кабинета.
— Но у нас очень маленькая зарплата и прожить на нее невозможно. Учителя героически выдерживают такую жизнь. А со снабжением школы всем необходимым нет речи. Приходится самим выпрашивать, искать.
— И вы нашли самую уязвимую категорию населения, фактически подчиненную вам безраздельно. Попробуй Саша или Маша не внести денег, которые никто не оформляет надлежащим образом и не отчитывается за них перед родителями.
— Многие родителя ездят на иномарках?
— Это не повод для перекачивания денег из их кармана в ваш. Вы действуете по принципу Гавроша:
— «У него много брюк, поэтому он и не заметит, что я взял одни». Мне очень не понравилось то, что ваш классный руководитель на уроке издевается над безответным учеником, называя мать его шлюхой и прочим.
— Но она действительно…
— Никто не может заставить ребенка отвечать за действия родителей. Тем более измываться над ним, унижать его человеческое достоинство. Кстати есть по этому поводу тоже статья в Уголовном Кодексе, как распространение клеветнических сведений и прочее.
— Вы пришли меня пугать?
— Я пришел сказать, что если в вашей школе учеников унижают, обирают, ставят по шесть единиц за одну и туже тему, вас нужно гнать как можно дальше от педагогического поприща.
— Я не могу разговаривать с вами в таком тоне.
— Перенесем его на язык ОБЭП, там парни быстро разберутся куда и на что идут деньги, добытые путем насильственного принуждения.
— Мы с вами не договоримся?
— Нет. В ваших школах налицо злоупотребление служебным положением.
— Вы собираетесь принимать меры?
— Но вы же уже приняли их по отношению к ребенку.
— Может быть оставим все так?
— Я посмотрю еще несколько дней как ребенок будет воспринимать учебу, а там посмотрим. Прощайте.
И он вышел в коридор к ожидающей его девочке.
В тот же вечер был собран экстренный педсовет. Выявили виновника выставленных единиц, поставленных с особым рвением. Действительно из класса в тридцать пять человек было носителей этой оценки — восемнадцать.
— Галина Андреевна, — вопросила начальница молодую учительницу, — за что вы ставите такие жирные колы?
— За незнание.
— Восемнадцать из тридцати пяти и ни одной исправленной оценки? У каждого по пять — шесть этих жирных единиц.
— Я и впредь буду ставить их.
— Не будете. Вы просто-напросто не умеете передать знания ученикам. Они вас не понимают. Кроме того вы должны были немедленно провести дополнительные занятия с ними, завести тетради пробелов, снова спросить учеников и не допускать повторных единиц. Тут одна причина, очень похожая на профнепригодность, поэтому с завтрашнего дня на всех ваших уроках будут присутствовать представители отдела образования.
— Я не смогу при них вести урок.
— Сможете или же уходите, пишите немедленно заявление. Но с завтрашнего дня все такие оценки должны быть ликвидированы.
— Исправить на четыре? — донесся робкий голос.
— Объяснить тему доходчиво, написать по ней работу и выставить, надеюсь, заслуженные оценки, а не игру в «колы» устраивать.
— Нина Васильевна! Вы обязаны завтра же извиниться перед оскорбленным вами мальчиком.
— Никогда.
— Значит с завтрашнего дня вы оставляете школу.
— Пробросаетесь! Кто пойдет на такую зарплату?
— На какую? По ведомости, или ту, что вымогаете у родителей? Да еще в дневнике ученики записывают ваше требование. Под суд захотели? Вы посчитайте в какие суммы выливаются ваши скромные желания и куда они идут? Раздать назад принесенные детьми деньги и впредь прекратить поборы.
— Какая ее муха укусила? — шептались учителя. — А то мы не знаем сколько ей отваливает директор из наших денег.
Педсовет получился серьезный, об Аленке и не вспомнили, только на прощанье директору было по секрету рассказано о сегодняшней встрече с ученицей и ее родственником.
— Поняла, — исправимся, — ответила директриса.
Больше проблем с учителями у Аленки не было. Зато с родителями одного ученика, сына «крутого» получилось целое представление. Сын директора концерна, браток, крутой с пяток до ушей, привозил своего отпрыска на Мерседесе и лично сам забирал его, хотя за рулем был водитель. Его долговязый прыщатый Броник сидел за партой с Варей Жуковой, маленькой, скромненькой, серенькой как мышка, из огромной семьи.
Девочка была не ухоженная, вечно голодная. Аленка сидела с краю другого ряда как раз напротив их. На перемене Броник достал огромный трехэтажный бутерброд с ветчиной, сыром и еще там с чем-то и принялся важно уплетать его. Варя искоса поглядывала на него и глотала слюни. Аленка, увидев такое, подошла к нему и попросила:
— Дай кусочек от своего тяжеловеса соседке по парте, видишь она слюнки глотает.
— Чего? — едва не подавившись спросил Броник. — Нарожают всякой шелупони, а я должен кормить?
Аленка онемела. Она хотела врезать ему по физиономии так, чтобы вместе с бутербродом зубы выпали, но вспомнила слово, данное Алексею Николаевичу. От негодования она изгрызла свою ручку. Потом встала, пошла в столовую, принесла Варе тощий школьный пирожок, купленный за деньги, на которые можно было бы купить половину хорошей пиццы, отдала Варе.
Там же в столовой она разменяла данные ей полсотни на завтраки. Получились рубли и полтинники. Она вышла на крыльцо после уроков и стала ждать, когда подъедет Мерседес за своим долговязым. Целая стайка девчонок и мальчишек стояли и глазели как шофер открывает дверцу зазнайке. Аленка подскочила к машине, где впереди сидел его отец. Он тотчас же открыл дверку и спросил:
— Тебе что-то нужно, девочка?
— Вас.
Уши ребят словно локаторы уловили предполагаемый концертный номер, который выдаст эта непонятная новенькая.
Важный браток вылез из машины и словно гора навис над Аленкой.
— О чем базар, пипетка?
— Что вы сказали?
— Рассказывай что тебе, время в обрез, — высказался с заднего сиденья сынок.
— Я вам деньги принесла, — и Аленка подала «скале» свои пятьдесят рубликов, в купюре разменянной на мелочь.
— В общак что ли, вкладываешь?
— Нет, это я даю для вашего сыночка на еду. Он видно у вас голодный, если с девочкой рядом за партой сидит и давится огромным бутербродом, а она слюнки глотает.
— Хочешь сказать, гребет под себя?
— Не знаю, но так не принято в коллективе лопать одному на виду у всех.
— Значит ты мне бабки отстегиваешь, чтобы жратвы было побольше у меня?
— Да.
— Ты, пипетка, что, предъяву мне гонишь?
— Хочу сказать, что вы сына плохо воспитали.
— Поехали, — побагровел «крутой» папаша.
— Подождите, — и Аленка бросила на заднее сиденье кулечек с мелочью.
От негодования папаша не мог сказать ни слова. Только назавтра в класс его «ординарец» приволок пиццу, целую корзину на весь класс с учительницей в придачу.
— Можно взять? — спросил кто-то у Бронислава.
— Что вы к нему обращаетесь, хватайте, — скомандовала Аленка и самую первую пиццу положила перед ним.
Военный конфликт был урегулирован. Броник посмотрел как уплетают все пиццу, очень вкусно пахнущую и взял в руки ту, что лежала у него на парте. Понюхал и принялся отрывать зубами куски. Он явно был доволен восхищенной его цирковой деятельностью аудиторией. Потом даже пошел вместе со всеми во двор и с этого дня «влился» в пока еще не совсем сплоченный, но настраивающийся на это коллектив разношерстных учеников. Жизнь сыграла злую шутку с ребятами, их родителями, всеми, кто проживал в стране, именуемой Россия. Сытые и голодные, богатые и бедные они вынуждены были находиться рядом и полная противоположность в их внешности и внутреннем настрое, показывала окончательный раздрай в социальной жизни. Незащищенность слабых была очевидна.