Роль необычных пророчеств в истории вообще бывает порою просто ошеломляющей. Мы знаем практически одного Нострадамуса, но, работая в архивах, я натолкнулся на некоего Мотовилова, жившего в прошлом веке. И поразился его предвидениям…»
Мастерская художника, рисовавшего афишу для кинотеатра «Форум» находилась в подвале. Самого Рафаэля Днищев тут не застал, но, судя по всему, он должен был явиться с минуты на минуту. Можно сказать, что краски и кисти еще «дымились» перед чистым холстом, натянутым на рекламный щит. Лампочка под потолком освещала художественный беспорядок: разбросанные по столу тюбики, остатки пищи, пустые бутылки. В углу валялись использованные афиши. Покопавшись в них, Сергей нашел то, что искал. Морду Сталлоне с суперсовременным оружием — фильм «Беглец» — именно на него пялился в тот день Мокровец. Теперь эту броскую афишу стал изучать Днищев, стряхивая пепел на голливудского киноактера. Зрители приглашались на просмотр картины с 20 апреля. Указывалось время сеансов. Все циферки написаны разными красками — черной, красной, желтой, зеленой, синей. Красиво. И очень удобно: зная свой цвет, легко узнаешь и время — когда тебе назначено. Но только в какой день и где? Логично было бы предположить, что именно здесь, в «Форуме». Фильм шел с 20 по 27 апреля. Первое или последнее число? Теперь крутят другую американскую муру — с 28 апреля по 6 мая. Сегодня как раз шестое. Если Кротов со своим источником информации прав, то Мокровца следует ожидать именно сегодня. Днищев уселся на продавленный диван и посмотрел на часы: половина третьего. Впереди еще три сеанса — в 16, 19 и 22 часа. Интересно, что скажет Рафаэль, когда вернется со своим пивом?
Пузатый художник действительно принес целую сумку пива, но поджидавшему его гостю не удивился. Тяжело дыша от откупорил одну из бутылок и стал жадно пить из горлышка, скосив глаз на Днищева.
— Жажда мучает? — посочувствовал Сергей. — Видно неплохо погулял вчера?
— Тебе какое дело? — оторвался художник. — Ты кто?
— Гога с Магоги. В масть идет?
— Спрашиваешь! — усмехнулся тот, вскрывая другую бутылку. — Мне пиво доктора прописали. Как особо ослабленному водкой. Так чего тебе, Гога, надобно?
— Пустячок. В новой афише время всех сеансов написать одним цветом. Например, голубым.
Художник поскучнел, стал разглядывать пиво на просвет.
— Совсем рехнулись, — произнес он. — Вы хоть объясните, зачем это нужно?
— Нет, пузан, это ты мне объясни, — Днищев поднялся и отобрал у него сумку с ценным продуктом. — Что, как и почему. Давай-давай, не задерживай поезд. Мне еще на Северный Полюс, к раздаче белых медведей надо успеть.
Художник тяжело опустился на диван, пожал плечами.
— Так и знал, что чем-нибудь этаким и кончится, — сказал он. — Не стоило и связываться.
— Без предисловий к «Анне Карениной», пожалуйста.
— Ладно. Я понимаю, что вас интересует. Три месяца назад ко мне пришел человек. Я его знать не знаю и больше не видел. Так, мол, и так, можно подзаработать на ерунде. Просто, время одного из сеансов написать черной краской. Все остальные — любым цветом, каким захочу. Ну, я и делал это… а чего?
— Нет, ничего. Как узнавал, какой из сеансов надо выделить?
— Он звонил мне по телефону. Перед тем, как я вешал афишу нового фильма на щит.
— Это ведь не все. Дальше?
— Слушайте, а мне ничего не будет?
— Бесплатное пиво. В больнице. В какой конкретно день ты должен был освободить мастерскую на время этого «черного» сеанса.
— В последний. В заключительный день просмотра. Я думал, что здесь встречается какой-нибудь шиш со своей шлюхой. Деньги они оставляли под ковриком. Кстати, мелочь, всего десять долларов. А мне-то что? И то — хлеб.
— Скорее, пиво.
— Сегодня, между прочим, шестое. В четыре часа мастерская должна быть пустой, — подсказал художник, заискивающе глядя в глаза Днищева.
— Это я уже и без тебя догадался.
Сергей быстро прикинул: осталось тридцать минут, предупредить никого из «близких» он уже не успеет. Да не особенно и хотелось звать кого-либо на подмогу. Если кто-то назначил тут встречу Мокровцу, то он сумеет справиться сам. Но Рафаэля из мастерской лучше не выпускать: так спокойнее. Вырвав из розетки телефонный провод, Днищев прошелся по длинному помещению, оглядывая каждый закуток.
— Сядь в уголке, пей пиво и не дергайся, чтобы тут не произошло, произнес он, останавливаясь перед художником. Тот уже давно понял, что разговаривает с профессионалом. Устроившись за рекламным щитом, художник затих. А Днищев, сняв «ТТ» с предохранителя, занял позицию перед дверью, чуть передвинув шкаф, за которым оказался надежно укрыт. Интересно, что за гости пожалуют сюда через десять минут? Если их будет не двое, а трое или четверо — что тогда? Но менять решения было уже поздно?
— А не пойти ли мне пока погулять, пока вы станете разбираться? — подал голос художник: он был уверен, что влип в какую-то мафиозную «стрелку».
— Дыши через раз, — посоветовал ему Днищев. — А в случае чего падай на пол.
Из подвала был только один выход. Клетка захлопнется, как только они придут. Но и он сам окажется в западне. Впрочем, это заботило Днищева меньше всего. Ему нужен был Мокровец. Шимпанзе сможет пролить свет на многие «тайны». Надо лишь обездвижить его и вывезти в надежное место. Но Днищев и на сей раз не учел изобретательности противника…
В три минуты пятого в мастерской неожиданно погас свет.
— Ч-черт? — тихо выругался Сергей. — Где у тебя выключатель?
— В коридоре, на лестнице, — шепотом отозвался художник.
Они оказались в кромешной темноте. Днищев почувствовал неприятную дрожь в пальцах. Все ясно: Мокровец подстраховывается. У него прибор для ночного видения. Сейчас он войдет в мастерскую, осмотрит помещение, а когда обнаружит Днищева — подстрелит его, как утку. Теперь держись… Дверь слабо скрипнула, послышались легкие шаги, осторожные и медленные. «Он один», определил Сергей, вжавшись в стенку за шкафом. «А может быть, пошуметь вызвать его ответную реакцию? Терять-то все равно нечего…» Самое противное было в том, что Днищев чувствовал себя играющим в жмурки. Но глаза были завязаны лишь у одного. Шагах в трех от него в стене находился выступ, за которым можно было укрыться. Тихо присвистнув, Сергей толкнул шкаф, опрокидывая его на пол, и метнулся влево. Раздавшийся грохот был ничто по сравнению с тем, что произошло потом. Секунду спустя начался буквально ураганный огонь. Мокровец стоял посреди мастерской и поливал из «Кедра» свинцом все вокруг. Днищев даже не пытался стрелять в ответ, вжавшись за выступ в стене. Он ощущал себя, как мишень в тире, причем мишень побывавшая в употреблении как минимум два раза. Разрядив обойму, Мокровец выскочил из мастерской. Наступила тишина.
Перекрестившись, Днищев поднялся на ноги. Тот же мрак, только под ногами захрустели осколки.
— Эй, Рафаэль, ты жив? — позвал он, двигаясь вдоль стенки. Художник не ответил. Днищев достал спички, чиркнул. Вокруг — полный разгром, даже нарисованный Сталлоне изрешечен пулями. Хозяин мастерской неподвижно лежал за рекламным щитом. Рядом разбитая бутылка пива.
— Не повезло тебе, прости, — произнес Днищев.
Теперь надо было уходить самому. В театре объявили антракт.
— …Для начала хочу привести слова князя Жевахова, заместителя последнего обер-прокурора Святейшего Синода, человека глубоко религиозного, духовного чада знаменитого оптинского старца Анатолия. Жевахов был твердым державником и монархистом, сумел проникнуть в суть революционных событий в России. Вот что он писал в эмиграции, сумев избежать с Божьей помощью гибели от рук большевиков: «Задача революции 1917 года заключалась в уничтожении России и образовании на ее территории… опорного пункта для последующего завоевания западно-европейских христианских государств… Впереди стояли гонения на Православную Церковь, расхищение несметных богатств России, поголовное истребление христианского населения, мучения, пытки, казни… Предупреждали о наступлении этого момента Серафим Саровский, Илиодор Глинский, Иоанн Кронштадтский и мудрецы-миряне, один перечень имен которых мог бы составить целую книгу, но им никто не верил… И когда наступил этот — давно предвозвещенный день — то его не только не узнали, а наоборот, думал, что „новыми“ людьми строится „новая“ Россия». Как и сейчас «новые русские» устраивают свое общежитие на территории бывшего СССР. Об одном из таких забытых мирян-пророков — Николае Мотовилове — я расскажу позднее, а пока поговорим об этих «устроителях» нового мирового порядка и их пастырях. Проще говоря, о масонах, и их прихвостнях, чья роль в развале Империи очевидна. Одна из наших лекций уже была посвящена их деятельности в прошлом России, теперь же перейдем к современному этапу. А именно — к возрождению космополитического мировоззрения, наступившего после смерти Сталина. Певцами и выразителями этого направления стали Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, воспевшие комиссаров в пыльных шлемах. В это же время одним из орудий разрушения православной церкви становится «экуменизм» — еретическое движение придуманное масоном Моттом, и поддерживаемое Ватиканом. Хрущевскими функционерами проводилась обработка иерархов Русской Православной Церкви с целью внесения в ее среду раскола, подчинения диктату богоборческих сил. На поверхность поднялись такие личности, как Мень, Глеб Якунин, поддерживавшие реформы церкви. Одновременно Западом велся активный поиск в нашей стране лиц, могущих стать агентами влияния и выдвинуться в дальнейшем на значительные посты в сфере политики, экономики, пропаганды. Агент влияния лишь винтик в сложной машине, управляемой по программам зарубежных спецслужб. Еще Ален Даллес говорил: «Мы найдем своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России… В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху». Его предсказания, к сожалению, исполнились. В начале шестидесятых годов в Колумбийском университете прошли стажировку будущие «прорабы перестройки» Александр Яковлев и Олег Калугин. Именно Яковлев позднее, будучи главным идеологом КПСС, вытащил на поверхность целый ряд одиозных личностей, сыгравших роковую роль в истории нашей страны — Коротича, Афанасьева, Егора Яковлева, Попова, Арбатова, Собчака, Шаталина, Заславскую, Гайдара…