— С прошедшим праздником! — сказал он. — Ваше поколение сумело отстоять Россию. А наше — проиграло ее в казино дяде Сэму.
— Так вам и возвращать ее обратно, — заметила старушка. — Как жаль, что его сейчас нет с нами… Хотите взглянуть, какими мы были в то время, на фронте?
Днищев деликатно взял в руки фотоальбом, хотя ему не терпелось задать Елизавете Васильевне много других вопросов. Но вряд ли она могла ответить на них полностью — жизнь Просторова и для нее оставалась тайной, он не посвящал ее в свою работу. А ведь уже в те годы, относящемся к первым дням знакомств с нею, им было сделано не мало, ему поручались самые ответственные задания. Стоит лишь упомянуть о том, что в борьбе с инородно-эксплуататорским классом за возрождение национально-патриотических черт государственной политики он стоял рядом с Ждановым, а тот, как известно, выполнял поручения «прозревшего» Сталина. В сентябре 1943 года на одном из совещаний Сталина в загородной резиденции было принято решение об изменении церковно-государственных отношений. В тот же день в Кремль были доставлены специально приглашенные из разных концов страны по такому случаю виднейшие православные иерархи: патриарший местоблюститель митрополит Сергей, ленинградский архиерей Алексий и экзарх Украины Николай. В числе сопровождавших последнего и был Геннадий Просторов… Спустя три года Жданов выступит с резким осуждением «безродных космополитов» и столкнется со всемогущим Берией, а в 1952 году почти одновременно и в Москве, и в Праге пройдут громкие процессы по «сионистскому заговору», который существовал в действительности. И совсем не случайно последуют две параллельные смерти — и Сталина, и Готвальда, которым так и не удалось довершить до конца начатое дело. Интернационалисты окажутся в тот раз сильнее…
Елизавета Васильевна долго и подробно рассказывала о каждой фотографии, а Днищеву так и не получалось как-то перевести разговор на другую тему. Наверное, этот фотоальбом — был единственным, что у нее оставалось в жизни. Она и жила лишь прошлым, в котором у нее было гораздо больше светлого и праздничного, чем ныне. Как, впрочем, и у большинства людей. Украдкой зевнув, Днищев перевернул картонный лист. И тут его словно ударило электрическим током. На фотографии, вместе с Просторовым и Елизаветой Васильевной, был запечатлен подросток — с выступающими надбровными дугами, глубоко посаженными глазками и каким-то обезьяньим ртом. У Днищева даже заколотилось сердце, он не мог поверить в свою догадку.
— А кто это между вами? — затаив дыхание, спросил он.
— Ах, это! — откликнулась Елизавета Васильевна, приблизив лицо к альбому. — Леша Мокроусов… Сын моей институтской подруги. Она погибла на фронте, вместе с отцом мальчика. И некоторое время он воспитывался у меня. Потом его забрали родственники.
— У вас есть другие его фотографии?
Старушка перевернула несколько страниц в альбоме.
— Вот, пожалуйста, здесь он уже взрослый.
Сомнений не было — Мокровец собственной персоной, да еще в солдатской форме. «Неисповедимы пути Господни!» — подумал Днищев, еще не зная, что стоит за этим неожиданным открытием.
— А Геннадий Сергеевич… как он к нему относился?
— Да как! — откликнулась старушка. — Сначала пытался воспитывать, учить уму-разуму… Но потом… понял, что бесполезно. У Леши был очень своевольный характер, хитрый. Наверное, смерть родителей повлияла. Хотя Геннадий и пытался заменить ему отца. Но не получалось. Слишком они оказались разными.
— А когда вы видели Мокров… Мокроусова последний раз?
— Вы знаете, очень странно, — ответила Елизавета Васильевна. — Почти десять лет о нем не было ни слуха, ни духа. А тут вдруг — в декабре прошлого года объявился… С подарками, возмужавший. Сказал, что работает на Севере, в каком-то «шахтоуправлении». Много шутил, смеялся. Несколько раз приходил.
— А расспрашивал что-либо о Геннадии Сергеевиче?
— Ну, конечно! Все-таки не чужие. Но встретиться им так и не довелось.
«Как знать, — подумал Днищев. — Мокровец ничего не делает просто так. „Шахтер“!»
— И после смерти Просторова он больше не появлялся? — спросил он, уверенный в ответе.
— Нет, заходил еще раз, — неожиданно ответила она. — Не далее, как три дня назад. Интересовался, как я живу. А как мне жить? Только воспоминаниями…
— Вы ему ничего не рассказывали… допустим, о друзьях Геннадия Сергеевича? Обо мне?
— Не помню, кажется, да. А что же тут скрывать?
— Конечно, — согласился, скрипя сердцем, Днищев. Все ясно: акции Мокровца против «Русского Ордена» будут продолжены. Видно, именно на это его ориентируют «хозяева». Но что он вынашивает, какие планы? И Елизавета Васильевна… ее нельзя здесь оставлять.
— Вы не хотели бы отдохнуть в каком-либо пансионате? — спросил он. Сейчас самое время, май, все начинает цвести и пахнуть. Хотите, я устрою вам путевку в Подмосковье? О деньгах не беспокойтесь, вы заслужили отдых.
— Я уже заслужила место на кладбище, — засмеялась она. — Нет, право, это напрасные хлопоты.
— И все же подумайте. Когда Мокроусов обещал прийти снова?
— А он ничего не обещал. По-моему, Леша вообще собирался куда-то уехать.
— Ну хорошо. Вечером я приду снова и мы поедем в пансионат, — произнес Днищев, поднявшись. — Считайте, что такова последняя воля Геннадия Сергеевича. Я вас в покое не оставлю.
— Неужели вы увезете меня силой? — спросила старушка.
— Непременно, даже не сомневайтесь.
Попрощавшись, Днищев покинул ее квартиру и вышел из дома. Возле метро «Киевская» он немного задержался, прислушиваясь к какому-то тревожному чувству внутри себя. Словно там сидел какой-то занозистый бесенок, мешая дышать. Купив сигареты, он посмотрел в сторону оставленного позади высотного дома. Тревога не покидала его, нарастая все больше и больше. Что-то тут было не так… Человек в подъезде. Ну конечно же! Когда он выходил из лифта, тот копался в почтовом ящике, спиной к нему, в шляпе, с поднятым воротником плаща, а затем торопливо пошел вверх по лестнице. И эта походка «в раскачку»… Мокровец.
Смяв в кулаке сигареты, Днищев бросился назад, через улицу, наперерез машинам. Влетев в подъезд дома, он огляделся. Затем побежал вверх по лестнице, на ходу вытащив из-под куртки «ТТ». На четвертом этаже остановился, прислушиваясь к каждому шороху. Дверь в квартиру Елизаветы Васильевны была чуть приоткрыта. Толкнув ее, он вошел внутрь… Она была убита точно так же, как и жена Мокровца. Ударом ножа в сердце. А рядом с ней валялся фотоальбом с вырванными листами. Днищев тяжело опустился на стул, блуждая взглядом по комнате. «Обезьяна» снова исчезла. «Но почему он не застрелил в подъезде и меня? — подумал Днищев. — Или ему нравится играть со мной в кошки-мышки?» Сняв телефонную трубку, он набрал номер Кротова.
— Я еду, — коротко произнес он.
«…С сожалением вынужден признать, что после смерти Владыки Иоанна Русская Православная Церковь осиротела. Разве может сравниться с ним расчетливый, осторожный, если не сказать боязливый, Патриарх Алексий II? Кого надо анафематствовать — с теми он вступает в компромисс, поддерживает под ручку стоящих в церкви по большим праздникам истуканов со свечками, у которых на лицах написаны все пороки вместе с печатями Каина и Иуды, охотно кушает в Кремле водочку, куда его приглашают, как ряженого, и не прочь сесть за стол переговоров с экуменистами. Я уже не говорю о деньгах, выжатых из обездоленного народа, на которые Лужков выстроил храм-памятник и себе, и Ридигеру. Таковы же и его ближайшие соратники — митрополиты Кирилл, Питирим, другие высшие иерархи церкви. Девяносто процентов из них надо менять. Но я ни в коем случае не имею в виду среднее и низшее звено духовенства, истинных священнослужителей, каждодневно несущих тяжкий крест в мелких городах и селах, в приходах провинциальной России. Не имею в виду сотен чистых духом монахов и проповедников, на которых стоит Православная Россия. А что же наши церковные „генералы“, многие из которых были по совместительству и действительными генералами КГБ?
Алексий II объявил себя слугой богопротивной власти демократов хотя перед его глазами — пример патриарха Тихона, вступившего с большевиками в смертельную схватку. Вместе со всеми своими архиереями он не способен защитить православную веру, легко братаясь не только с лютеранами и кальвинистами, но и с хасидами. Вот почему он столь частый гость у католиков и у иудаистов, монофизитов и униатов. Не даром многие простые священники в России отказываются поминать его в своих молитвах. Полистайте любой номер „Православной Москвы“ и вы почувствуете нехороший душок, на всех фотографиях — патриарх в окружении власть предержащих, осыпанный золотом и бриллиантами, с лицом человека, исполненного презрения к простому народу. Зато он радостно улыбается, общаясь с Ельциным, Черномырдиным, Лужковым, Чубайсом, Клинтоном. Жрецы духа под предводительством Алексия II уже впаяны в государственную структуру ельцинской власти, как католики и протестанты, хасиды и сциентологии, экуменисты и прочие. А посланцы синагог, вроде Меня или Глеба Якунина, пробравшиеся в православную церковь, разрушающие ее изнутри? А армянские священники-монофизиты, которые с благословения Алексия II и католикоса вытесняют из русских приходов настоятелей храмов? Возможно ли возрождение Православной Церкви с подобными иерархами? Ридигер как огня боится православных братств, народных объединений, приходских общин, всячески третируя их. Ведь и на нем лежит вина в том, что народ опутан шпиками синагог, сектантскими агитаторами, зарубежными миссионерами, которым дана зеленая улица. Газета „Русь Державная“ финансируется денежными мешками Запада, сама Патриархия занята экспортом нефти и торговлей различными товарами. Что ж удивительного, коли с самой юности Ридигер тяготел к „хлебным“ должностям? Во время расстрела Парламента в 1993 году Ридигер притворялся больным, спрятавшись под одеяло, хотя ему надо было выйти к народу и остановить бойню. Да за одно это патриарху поставили бы памятник! Он равнодушно взирал на резню в Чечню, безмолвствует, когда вымирает от голода русское население. Но можно устроить травлю митрополита Иоанна, можно посадить на его место в епархии ярого экумениста отца Владимира, можно благословлять „подсвечников“ Лужкова и Ельцина, можно приветствовать регистрацию в Москве Ордена иезуитов и общаться с масонами.