л — а без подписи Лукреции Будеску под своими показаниями это невозможно, — лишь в этом случае дело автоматически перешло бы в производство угрозыска.
— Надо ждать! — повторяю я.
— Где ее черти носят?!
Этот вопрос Поварэ адресует, по всему видать, персонально мне. Я мог бы ему ответить шуткой, но сейчас ни-кому из нас не до шуток. И тут мне приходит внезапно неожиданная мысль: если Петронела Ставру права насчет психической неуравновешенности Лукреции Будеску, стало быть, старую деву надо искать у смертного одра Кристиана Лукача. Я делюсь этой идеей с остальными.
— Я думаю, что из церкви она пошла в морг или же в кладбищенскую часовню, если старик Паскару успел перевезти туда тело покойного.
Я опасался, что в ответ увижу на лицах моих товарищей ироническую усмешку. Но этого не случилось.
— Послушаемте-ка, что хочет нам сообщить Григораш. Тот сидит, свесив ноги, на столе Поварэ, устало глядя в пол.
— Можно считать точно установленным, что шприц, найденный на крыше мансарды, в тот, которым был сделан укол морфия Кристиану Лукачу, — один и тот же. Химический анализ подтвердил наличие в шприце следов морфия… Бот и все.
Я вскакиваю со стула в полном разочаровании:
— Как то есть все?!
Григораш усмехается из-под усов, и в его усмешке я угадываю еще какой-то сюрприз:
— Не все, так не все… будь по-твоему. Так вот, на металлической коробке, в которой был найден шприц, обнаружены легко опознаваемые отпечатки пальцев. Дактилоскопическая экспертиза установила, что эти отпечатки принадлежат… Кристиану Лукачу.
Услышь я это не из уст Григораша, а от кого бы то ни было другого, я бы решил, что это шутка.
— Да, но в таком случае… — Я так огорошен этим оборотом дела, что не в состоянии додумать до конца собственную мысль. Но Григораш понимает, что я имею в виду, и утвердительно кивает мне головой: «Вот именно!»
— Таким образом, мы опять имеем дело с самоубийством!.. — горестно договаривает за меня Бериндей, не пытаясь даже скрыть своего огорчения.
Господи, опять все пошло вкривь и вкось! Пока мы имеем лишь одну более или менее определенную формулировку: двузначный случай! Запутанное дело, как уточнил свое заключение медэксперт Хория Патрике. Стало быть, рано я радовался, решив, что отмел эту формулировку, предложив свою: несчастный случай вследствие неосторожности или халатности, приведшей к смертельному исходу. Меня вдруг охватывает бешеный гнев против Патрике, будто именно из-за него мы вновь и вновь спотыкаемся то об один, то о другой из этих двух вариантов: самоубийство или убийство…
— Выходит, он сам с собой покончил, я имею в виду по собственному желанию… — мямлит огорченный прокурор.
В разговор вмешивается Поварэ, который до сих пор хранил молчание, что в принципе ему совершенно не свойственно:
— Казалось бы! Но позвольте обратить наше внимание на одно весьма, я бы сказал, сбивающее с толку обстоятельство…
— Одно!.. — бормочу я с горькой усмешкой.
Но Поварл настаивает на том, чтобы ознакомить нас со своим странным обстоятельством.
— Мы предположили, что Лукач прибегнул к уколу, поскольку у него был приступ почечной колики… Но если это так, то зачем ему себя убивать?.. Если же он хотел не избавиться от боли, а покончить с собою, зачем ему надо было выбрасывать за окно шприц?..
Замечание моего сотоварища не лишено логики, но, к сожалению, лишь подкрепляет точку зрения доктора Патрике.
Прокурор ищет ответа на свой собственный вопрос:
— Кристиан Лукач находился под воздействием наркотика. Возможно ли теперь воспроизвести все, что творилось в его вышедшем из-под контроля сознании?!
Та-ак… И Бериндей прав! Все правы! Но более всех прав опять же судмедэксперт: дело запутанное. С трудом подавив в себе яростное желание прибегнуть к непарламентским выражениям, вопрошаю почти на грани отчаяния:
— Тут возникают по крайней мере три вопроса: кому было необходимо выкрасть выброшенный на крышу шприц? Зачем это ему было необходимо? Кто мог знать, что самоубийца выбросил его именно туда?
Прокурор дополняет меня:
— К тому же может быть, что никто и не пытался выкрасть шприц, а просто хотел удостовериться, обнаружили ли мы его.
— В любом случае одно несомненно: тот, кто проник в опечатанную квартиру Кристиана Лукача, находился в его мансарде и во время самоубийства и собственными глазами видел, как самоубийца выбросил коробку со шприцем на крышу…
— Стоп! — перебивает наши размышления Григораш. — Должен довести до вашего сведения еще один вывод экспертизы. Вы слишком увлеклись, иначе бы непременно сами догадались задать мне этот вопрос… Вы забыли об отпечатках пальцев на самой ампуле из-под морфия.
Я делаю суровое лицо, словно мне нанесено личное оскорбление:
— Вы нам представили неполный отчет об экспертизе?!
Даже не обратив внимания на мое негодование, Григораш продолжает:
— Вы забыли об ампуле и об отпечатках пальцев, обнаруженных на ней. Вы забыли спросить у меня, отличаются ли отпечатки на коробке от отпечатков на ампуле. Так вот, довожу до вашего сведения: между ними нет ничего общего.
Тут я уж и вовсе теряю над собою власть:
— Ну удружил, Григораш, спасибо!.. Как будто все, чем мы занимаемся, и так не преследует единственную цель — доказать, что доктор Патрике прав, нацепив свой ярлык на труп Кристиана Лукача!
— А я и заслужил твою благодарность, — перебивает меня Григораш, — не я бы, так вы и не заметили бы сгоряча, что в своих рассуждениях опускаете важнейшие стороны вопроса… Тебе не терпится все решить, все разгадать одним махом. Ну так вот, отпечатки на ампуле доказывают неопровержимый факт: кроме Кристиана Лукача, в мансарде находился еще кто-то. К тому же вспомните — доктор Патрике установил, что Лукач не мог сам себе сделать укол в то место, куда он был сделан!
Все молчат. Это молчание длится так долго, что уже напоминает торжественно-траурную минуту молчания. В голове у меня все перепуталось, но не настолько, чтобы я уж и вовсе потерял нить расследования:
— Значит, у Кристиана Лукача был помощник, ставший затем свидетелем самоубийства? Самоубийство на виду у зрителей?!
Перед моим мысленным взором возникают двое: Петронела Ставру и Лукреция Будеску. Кто же из них двоих участвовал в том, что произошло в мансарде? И я пересказываю коротко мой визит к бывшей возлюбленной Кристиана Лукача.
— Как, у нее пропал из сумки шприц?! — кричит пораженный этой новостью прокурор.
— Я ее пригласил на сегодня сюда, чтобы предъявить ей для опознания коробку, найденную на крыше.
— Тогда все ясно! — заключает Поварэ. — Вот вам и «зритель», которого мы искали!
— Даже в том случае, если Петронела Ставру и опознает свой шприц, это ни в коей мере не прояснит, почему на коробке обнаружены отпечатки пальцев Кристиана Лукача, — с обычной своей сдержанностью охлаждает наш пыл Григораш.
Бериндей тоже считает своим долгом поделиться собственным предположением:
— Может быть, Кристиан Лукач просто одолжил у нее шприц, а потом, узнав обо всем, что произошло, девушка перепугалась и стала отрицать правду, придумав, что шприц просто исчез из ее сумки?
Звонит телефон. Хоть Поварэ и сидит рядом с аппаратом, он пододвигает его мне. И как в воду глядит: это, естественно, звонит моя невеста, обожаемая моя Лили.
— Ты очень занят? — спрашивает она меня сладчайшим голоском. — Я зайду за тобой, ладно?
Только этого мне не хватает! Я режу ей правду-матку в глаза:
— Нет, дорогая. Знала бы ты, сколько тут всякого свалилось на мою голову! — Я тоже выбираю подходящий к случаю голос: он как бы взывает о жалости и сострадании.
Но Лили давно уже изучила все мои ухищрения, ее не проведешь. Она делает вид, что и не слышала моих слов, и продолжает голосом, еще более медоточивым:
— Милый, ты ведь не обидишься, если я пойду с Жоржем в «Савой», там сегодня выступает Пую Кэлинеску?
Жорж — это ее бывший соученик, они вместе кончали музыкальную школу и волею случая оба стали продавцами в магазине «Романс». С некоторых пор он стал проявлять слишком откровенное внимание к моей невесте. К тому же он парень видный, а стало быть, вдвойне опасный. Вот почему я отвечаю без колебаний:
— Обижусь!
— Вот это-то мне и хотелось уточнить, милый: обидишься ты или нет. Стало быть, мы пошли в «Савой»! — И тут же вешает трубку.
Думаю, что улыбка, за которой я пытаюсь скрыть свое поражение, получилась несколько кривоватой, да и все мои друзья не так глупы, чтобы не понять, что со мной стряслось что-то малоприятное.
— Вернемся к нашим баранам, — беру я себя в руки. — У нас еще целая ночь впереди. Нам ничего не остается, как ждать возвращения домой Лукреции Будеску. Что же касается Петронелы Ставру, — я смотрю на часы, — то уверен, что моя беседа с нею многое прояснит.
— Если она того захочет! — безо всяких к тому оснований сомневается Повара.
— Я считал тебя до сих пор оптимистом, капитан!
— Согласен. Я мог бы сострить и удачнее. Но что поделаешь, ничего лучшего мне не пришло на ум.
— Я тоже не больно-то оптимистично смотрю на эту вашу беседу, — неожиданно разделяет прокурор скепсис моего коллеги. — Кстати, я не вполне уверен и в том, что Лукреция Будеску вообще вернется домой.
Вмешивается в разговор Григораш:
— По-моему, у нас нет особых причин быть пессимистами. Кроме всего прочего, появилась очень важная улика — я имею в виду отпечатки на ампуле, я уверен, что они нас выведут на верный путь. Вот увидите. Это как раз и есть та самая печка, от которой нам надо танцевать.
Я благодарю взглядом Григораша за поддержку и, даже не отвечая на замечания Поварэ и прокурора, уточняю свою точку зрения:
— Если Лукреция Будеску не вернется домой до полуночи, нам придется, товарищ прокурор, произвести обыск в ее комнате.
Прокурор разводит руками без всякого энтузиазма:
— Это будет не первая и не последняя бессонная ночь в моей жизни…