— На какой стадии находится следствие?
— У меня есть все основания полагать, что через сутки мы сумеем его закончить.
— Каково место дочери госпожи Ставру в деле на нынешней стадии следствия?
Тут пробил мой час — теперь-то я поставлю эту дамочку на место! Пусть даже генералу это не очень понравится.
— Одно из главных, — отвечаю я, — поскольку еще недавно она была возлюбленной потерпевшего, оставив его впоследствии ради художника Валериана Братеша, имеющего жену и двоих детей, кстати — преподавателя Кристиана Лукача.
Генерал понял мой маневр и решил не препятствовать мне.
Мать Петронелы меня прерывает, бросаясь на защиту дочерней чести:
— Он разведется! Он будет помогать семье в соответствии с законом!
Но я и ухом не повел на ее замечание.
— Петронела Ставру в материалах следствия значится также и потому, что до сих пор не выяснено происхождение шприца, найденного на месте происшествия…
— Она нашла свой шприц! — не дает мне досказать свою мысль госпожа Ставру.
— Прошу прощения, но ваше заявление не может иметь никакого значения для следствия. Мы пригласили вашу дочь в милицию, поскольку она одна могла бы опознать шприц, найденный нами в квартире Кристиана Лукача. Тот самый шприц, товарищ генерал, который, может быть, сыграл решающую роль в гибели Лукача.
Можно было бы, конечно, упомянуть и об ампуле с морфием, но я вовремя удержался от этой тактической ошибки.
Больше мне нечего сказать. Молчат и мои собеседники.
Молчание становится неловким, почти физически давящим. Госпожа Ставру встает со стула:
— Я вас поняла… — говорит она с угрозой. — Я это так не оставлю… Я пойду выше… надеюсь, там я найду управу на беззаконие.
Я-то думал, что она сдалась. Заблуждение — такие люди не так-то легко сдают свои позиции. Она уверена в себе, уверена, что есть такие двери, куда ей всегда открыт доступ. Генерал не поддержал ее? — ничего удивительного.
Щеки генерала пошли красными пятнами — верный знак, что он едва сдерживает свой гнев:
— Я прошу вас еще немного задержаться, госпожа Ставру. Естественно, ваше право — обращаться с жалобами, куда вам будет угодно, и я всячески советую вам воспользоваться этим своим правом. Что же касается нашего разговора, то я не могу считать его исчерпанным. — Он оборачивается ко мне: — Товарищ капитан, возвращайтесь к своим обязанностям. Продолжайте следствие. Желаю вам успеха.
Я поднимаюсь, щелкаю каблуками и ухожу. Лишь очутившись по ту сторону обитой кожей двери, я замечаю, что пот течет ручьем по моему лицу, а мокрая рубашка прилипла к телу.
В коридоре я останавливаюсь у открытого во внутренний дворик от за — там все еще не кончился пасмурный осенний день. Закрыв глаза, я жадно вдыхаю прохладный влажный воздух.
Покушение на честь?! Поразительная наглость! Чья это идея, Петронелы или ее мамаши? Впрочем, какое это имеет значение, обе они стоят друг друга! Они убеждены, что положение на иерархической лестнице делает их совершенно безнаказанными!
Покушение на честь… Так почему же мамаша Петронелы не назвала свидетеля? Единственного свидетеля, который мог бы подтвердить эту грязную выдумку?.. Того, кому принадлежали шлепанцы, кто затаился в своем укрытии и наверняка слышал от начала и до конца мой разговор с Петронелой. Или же она и ее знала о его присутствии, не была в курсе всех любовных похождений дочери? Да она и сама наверняка мечтает породниться с какой-нибудь знаменитостью. И ее простолюдинское — как, впрочем, и мое, и генерала — происхождение разом облагородится родством с известным художником…
Эта мысль с неизбежностью подводит меня к вопросу: рассказала ли Петронела своему любовнику о том, что ее бывший возлюбленный мечется в поисках морфия? Если рассказала, то как отнесся к этому Братеш? Я возвращаюсь к одной из первых своих гипотез и нахожу совершенно естественным, если бы Братеш вызвался сопровождать Петронелу, присутствовал бы при том, что потом произошло, и бросился бы ей помогать. Теперь мы уже выяснили роль третьего лица из списка подозреваемых в гибели Кристиана Лукача: Тудорела Паскару.
Ну а какова же тогда роль четвертого лица, роль Лукреции Будеску? Я вспоминаю о докторе Титусе Спиридоне, обладателе таинственного результата эксперимента, проведенного более тридцати лет назад… Интересно, не забыл ли он послать мне эту стенограмму?.. Я отхожу от окна и, несколько придя в себя, направляюсь к себе в кабинет, забыв о том, что полковник Донеа приказал мне зайти к нему.
17
В кабинете я застаю Григораша, ведущего неторопливую беседу с Поварэ.
— Пришло письмо от доктора Спиридона? — спрашиваю я, на ходу пожимая Григорашу руку.
— Нет пока, — отвечает Поварэ. — Что нужно было от тебя генералу?
— Он хочет повысить меня в чине сразу на три звездочки и просил моего согласия. Я сказал, что не против.
Мои коллеги понимают, что мне не хочется говорить на эту тему.
— Мне очень жаль, Ливиу, — сообщает Григораш, — но все лабораторные исследования выводят Лукрецию Будеску из игры.
— Ясно, — говорю. — Кроме ее собственных признаний, которые не подошьешь к делу, поскольку это признания психически ненормальной, а значит, у нас нет ни одной улики против нее.
— Остается шприц… — напоминает Григораш. — Принадлежит ли он Петронеле Ставру?
Перед глазами у меня возникает госпожа Ставру, угрожающе посверкивающая золотыми сережками.
— Наверняка не принадлежит. Наверняка. Петронела отыскала свой пропавший шприц.
Я гляжу на задумчивые лица моих друзей. Они молчат, словно воды в рот набрали. Я считаю необходимым поделиться с ними своими намерениями:
— Некоторую надежду нам оставляют отпечатки на ампуле… Нам ясен круг подозреваемых лиц: Лукреция Будеску, Тудорел Паскару, Петронела Ставру и Валериан Братеш. Лукрецию Будеску приходится исключить из их числа… Остаются трое. Чтобы точно установить, кто из этих троих настоящий преступник, нам надо получить отпечатки их пальцев. Верно?
— Идея сама по себе замечательная… — отзывается Григораш.
— Вопрос в том, как их раздобыть, — добавляет Поварэ.
Конечно, сделать это не так-то просто, но не об этом я думаю. Я целиком в этом смысле полагаюсь на изобретательность Григораша. Мы встречаемся с ним глазами.
— Надо узнать, не располагают ли уже ребята из отдела борьбы со спекуляцией отпечатками Паскару, — говорю я ему.
— Да, я зайду в картотеку. Паскару Тудорел…
— Кличка Виски.
— Остаются двое — Петронела и Братеш, — заключает Поварэ, — не так-то уж и много…
Звонок телефона. Я поднимаю трубку — дежурный по управлению сообщает, что ему только что оставили для меня запечатанный конверт от доктора Титуса Спиридона.
— Пришлите его с кем-нибудь ко мне наверх.
— Не с кем, товарищ капитан.
— Хорошо, я спускаюсь.
Доктор Спиридон оказался человеком слова. Не успел я положить трубку, как телефон зазвонил опять.
— Это вы, капитан?
Я узнаю голос прокурора. Кроме меня, ему некого разыскивать, но я почему-то решаю поломаться:
— Какой именно капитан, нас тут двое?
— Капитан Роман.
— В таком случае это я.
— Послушайте! Если это дело Кристиана Лукача будет еще долго на нас висеть, я сойду с ума! — плачется мне в жилетку прокурор.
Я холодею в предчувствии какой-нибудь повой неожиданности.
— Случилось что-нибудь?!
— Все то же! Опять! Мне только что позвонили и сообщили, что с квартиры Лукача снова сорвана печать, дверь взломана… На этот раз именно взломана, а не отперта ключом. Понимаете?
Я остолбенел, будто меня хватили обухом по голове.
— Алло! Алло! — кричит мне прокурор в самое ухо. — Прервалась связь?
— Да нет… я слушаю…
— Заехать за вами?
— Не надо… Я немедленно выезжаю вместе с Григорашем. Встретимся на месте.
— Договорились.
Сообщаю своим коллегам эту сногсшибательную новость.
— Я сбегаю за своей аппаратурой и тут же спускаюсь! — ринулся было из кабинета Григораш.
Поварэ, обиженный тем, что ему не предложили ехать с нами, и чтобы доказать, что и его мучает эта загадка, спешит сообщить нам свои умозаключения:
— Надо непременно установить, как и где провели сегодняшнее утро все трое подозреваемых — Петронела, Паскару и Братеш.
Я заверяю его, что это замечательная идея и сразу по возвращении с моста происшествия мы примемся сообща за проведение ее в жизнь.
— Не будем терять времени! — тороплю я Григораша.
Через пять минут мы с ним вновь встречаемся у милицейской «дачии», которая затем мчит нас на улицу Икоаней. В руке у меня конверт, полученный от доктора Спиридона. Я нетерпеливо распечатываю его и достаю оттуда визитную карточку доктора, исписанную чудовищным по неудобочитаемости почерком: «Внимание! Обычно подобные беседы с пациентами, подвергнутыми действию «пентатола», протекают гораздо сложнее и не за один раз. То, что вы найдете в моем послании, — выжимка из более обширной стенограммы. Не забудьте об идиоте в «рено». Услуга за услугу». Вслед за карточкой я извлекаю из конверта и самый документ. Забыв начисто о Григораше, о том, куда и зачем я еду, с жадностью читаю отпечатанные на машинке листки:
Врач: Ты любила свою мать?
Больная: Я обожала ее.
В. Что за человек был твой отец, первый муж матери?
Б. Отец был хороший человек, добрый. На рождество он дарил мне кукол. Он знал, что я люблю играть в куклы. Он был очень несчастен.
В. Что с ним случилось?
Б. Однажды он не вернулся домой. Я потом даже не могла найти ни одной его вещи. Я спросила маму: «Где папа?» Она накричала на меня: «У тебя больше нет отца!»
В. Сколько лет тебе тогда было?
Б. Одиннадцать.
В. Ты говоришь, что обожала мать. Отчего?
Б. Она была очень красивая, и я гордилась, что у меня такая красивая мама. Я сама была уродиной.
В. Об отце ты так ничего и не узнала?
Б. Мне рассказала о нем соседка.
В. Эта соседка была добрая? Злая?