— Каким образом?
— Она сказала, что когда вводила Кристиану морфий, то вспомнила о преступлении, которое совершила когда-то Лукреция Будеску… И тогда я подумал, что, если убью его и инсценирую самоубийство, все подозрения падут непременно на нее…
— В каком состоянии находился Кристиан Лукач, когда вы приступили к осуществлению своего умысла?
— Он спал глубоким сном… Морфий оказал свое действие.
— Вы возвращались впоследствии в мансарду?
— На следующий день…
— И ударили по голове заставшую вас там Лукрецию Будеску?
— Мне не оставалось ничего другого…
Мне тоже ничего не остается делать: следствие закончено. Отпечатки пальцев на ампуле принадлежат Петронеле. Убийству способствовали в равной степени и она, и Тудорел Паскару, во всяком случае, без их участия не возникли бы облегчившие совершение преступления обстоятельства. Они оба тоже предстанут перед судом. Теперь мне остается только обратиться к прокурору, который ждет этого вот уже битых два часа:
— Товарищ прокурор, я прошу вас подписать ордер на арест Валериана Братеша, Товарищ Поварэ, препроводите арестованного в камеру предварительного заключения.
И будь мы и на самом деле в театре, на этой реплике медленно опустился бы занавес.
На улице промозглая темень. Похоже, вот-вот разверзнутся хляби небесные. Лили взяла меня крепко и нежно под руку. Я знаю, сейчас она переполнена гордостью за меня. Мы останавливаемся под облетевшим старым каштаном. Она влюбленно заглядывает мне в глаза:
— Но ведь Кристи все-таки взял деньги у Братеша?..
— Нет, моя любимая. Братеш внес в сберкассу на его имя деньги только после того, как испугался, поверив, что ему грозит опасность. Он просто хотел принять хоть какие-нибудь меры предосторожности. Кристи не принимал у него этого «подарка». Лишь вечером, убив его, Братеш оставил сберкнижку в кармане его костюма.
— Но кто же выбросил шприц за окно, на крышу? Она или он?
— Она не врала, когда сказала, что забыла шприц в комнате. А он нашел его, когда вернулся. И чтобы замести следы и поставить нас перед преступлением, которое Григораш верно назвал «двузначным» — убийство или самоубийство? — он стер с коробки отпечатки пальцев Петронелы, нанес на нее отпечатки убитого и выбросил в окно.
— Зачем же он еще раз вернулся в мансарду?
— Он знал, что я уже в курсе того, что у Петронелы исчез ее шприц, и что именно эту-то улику я и ищу, и хотел удостовериться, обнаружил ли я этот шприц на крыше.
— Но ты перехитрил его?! — не может прийти она в себя от удивления и восхищения.
— Именно я, и никто другой! — подтверждаю я не без самодовольства.
Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать меня, и я обнимаю ее крепко-крепко, чтобы нам больше никогда не расставаться.
Петре СэлкудянуДЕД И АННА ДРАГА
1
На холме Панаитеску остановил свой «бьюик». Перед ним и Дедом открылась долина Муреша, и при виде извилистых его берегов, словно бы охраняемых ивами, Дед глубоко вздохнул, «как перед большим праздником». Так обычно любил говорить Панаитеску, его испытанный помощник, в тех случаях, когда чувствовал, что шеф взволнован не на шутку. По эту сторону долины, на плоскогорье, ровном, как поднос, виднелось, скорее угадывалось за пологом рассветной дымки село Сэлчиоара.
Стояло золотое осеннее утро. Богатство красок — от черной, недавно вспаханной земли до медного отлива дубовых листьев — пробудило в душе майора особые чувства. Как-то не верилось, что посреди такой красоты кто-то мог погибнуть, да еще в расцвете лет. Но ничего не поделаешь — именно так и случилось, иначе бы они сюда не приехали… Теперь Деду красота осеннего утра показалась обманчивой, и, чтобы вернуться к действительности, он стал перелистывать дело, лежащее у него на коленях. И снова, как только он перевернул первую страницу, в глаза ему бросилась фотография девушки. Девушка смотрела на него ясно, с детским простодушием. Странно, но именно эта наивность так подействовала на Деда, что, когда его старый друг полковник Леонте предложил ему это дело, он сразу согласился. Согласился, к явному неудовольствию Панаитеску. Последний дорожил не только городскими удобствами, но и своей машиной, которая всегда была склонна забарахлить на незнакомой и дальней дороге.
— А может, никакого преступления и не было, а, шеф? — вдруг сказал Панаитеску, просияв от того, что заметил стаю белых гусей, летящих над церковной колоколенкой в сторону реки.
Есть гуси — значит, и капуста к ним найдется, тут никаких сомнений быть не может. Такого убедительного и приятного умозаключения оказалось вполне достаточно, чтобы усталость шофера как рукой сняло. Он теперь и не думал сетовать на долгий путь ради какого-то, по всему видать, скучноватого дела.
— Чем вызваны такие соображения, коллега? — спросил после длинной паузы Дед, с трудом отрываясь от фотографии Анны Драги.
— Я просто так сказал, — покладисто ответил Панаитеску, предвкушая дразнящий запах гусятины с тушеной капустой. — В селе ведь старшина установил, что речь идет о несчастном случае, а старшина — это старшина! — подчеркнул Панаитеску, имея в виду и свой собственный чин.
— Увидим, дорогой мой, увидим. Для того мы и отмахали сотни две километров на этой превосходной машине, с которой меня связывает столько незабываемых воспоминаний. К тому же учти, мой дорогой коллега, что у нас с тобой опыт, который трудно предположить у начальника сельской милиции, будь он хоть семи пядей во лбу. Ведь как-никак — тридцать лет мы работаем вместе! Поехали, мой дорогой, но не слишком быстро — дай полюбоваться этим поистине сказочным пейзажем!
Машина тяжело тронулась с места. Тарахтя и постреливая, она покатила по склону холма с крейсерской — по просьбе Деда — скоростью, что означало в понимании Панаитеску километров десять в час.
Влажные осенние листья разноцветным ковром устилали проселочную дорогу. Майор постеснялся попросить шофера сделать еще одну остановку, чтобы подольше насладиться, вобрать в себя это утреннее таинство природы, с которой ему со временем суждено будет слиться. Осень оказывала на Деда особенное влияние, бередила душу ностальгией. Наверное, поэтому он так сейчас растревожился и невольно поддался философским размышлениям.
На опушке рощицы перед машиной выскочила косуля. Она застыла па миг, дивясь черному старому чудищу, а потом пошла своей дорогой — медленно и грациозно, нисколько не испугавшись машины, хотя в этих местах и повозки проезжали не часто.
— Шеф, мясо у нее, говорят, объедение. Под винным соусом… А? Жаль, отродясь не пробовал… — покачал головой Панаитеску, аппетиты которого разгорались прямо на глазах. Дед никак не отреагировал. Мысли его были далеко. В неожиданном появлении косули он увидел символ осенней чистоты. Осень для него всегда была особым временем года. Главные события его жизни произошли осенью: осенью он родился — по рассказам домашних, то была замечательная осень, — осенью он начал ходить, с некоторым запозданием по сравнению с другими сверстниками, и осенью же, давней-далекой, он впервые полюбил. Но годы, протекшие с тех пор, оттеснялись более свежими и болезненными воспоминаниями — ему казалось, будто вчера он проводил в последний путь первую и последнюю свою любовь. Он в глубине души был уверен, что и умрет осенью. Было бы кощунственно по отношению к его тайному убеждению, если бы вышло иначе. Да, это случится осенью, но, конечно, не теперь и тем более не до завершения дела Анны Драги, чей взгляд и сейчас неотступно преследовал его с фотографии, хотя закрытая папка уже лежала на заднем сиденье машины.
— Интересно, интересно, — будто заклиная, произнес майор, и эти слова для Панаитеску означили крайнее удивление Деда, — странно, как в сегодняшнем, новом селе могут совершаться преступления. Прежде, понимаю, убивали из-за земли, частная собственность была вечным источником кровавых конфликтов, но сегодня, сегодня…
— Совершаются преступления и сегодня, шеф, правда, не так много, как в прошлом, — высказал свое мнение и Панаитеску. В последнее время он старался успокаивать своего шефа и друга.
— Люди в деревне всегда были лучше, добрее, тем более теперь, когда они избавлены от вековой социальной несправедливости…
— Должно быть так, должно быть… — не смог сдержаться шофер, почувствовав, что Дед слишком уж книжно и идиллически судит о селе. — Даю руку на отсечение, что ты ни разу не был в деревне с того случая, который мы расследовали тогда, в Помишорий… Так что я не понимаю, откуда у тебя, я бы сказал, такие глубокие представления о жизни в деревне?!
Дед, к неудовольствию Панаитеску, закурил сигарету и улыбнулся с превосходством.
— Дорогой мой, ты забываешь, что я в отличие от тебя выписываю много газет. На страницах нашей прессы село занимает особое место. Для таких, как мы, не обязателен прямой контакт с деревней, за исключением, конечно, случаев, когда необходимо наше присутствие. Как теперь. В остальном же…
У Панаитеску уже была заготовлена ответная реплика, но стая гусей, что плескалась под его жадными взглядами в спокойной воде Муреша, отвлекла его от теоретических выкладок майора, которые все равно предстояло проверить па практике. Панаитеску резко затормозил, так что шляпа у Деда съехала на лоб.
— Какие гуси! — восторженно воскликнул шофер. — Даю руку на отсечение, что они тутошние, коренные, хотя, если внимательно присмотреться, среди них можно найти и потомков тех замечательных птиц, которые спасли Италию — мне кажется, ты так говорил.
— Рим, дорогой мой, Рим…
— Один черт, шеф, один черт.
2
Милиция находилась посреди села, и новое двухэтажное здание, судя по всему совсем недавно построенное, произвело на Деда приятное впечатление. В глубине души он был рад, что подобному учреждению воздавалось должное. В прошлом — он знал это по собственному опыту — помещения сельских жандармерий и снаружи выражали скудость и тупость, царящие внутри. Здание милиции гармонично вписывалось в новую архитектуру села Сэлчиоара.