Дед понял, что Корбею просто страшно. Он смеялся, чтобы скрыть это и, минуя второй вопрос, вернуться к первому, заодно представив собственную грубость шуткой, но так, чтобы и себя не уронить в глазах Деда. Майор не впервые встречал подобных людей и нисколько не ошибся в своих оценках, потому что Корбей словно не слышал вопроса Панаитеску, а стал объяснять, что случилось той ночью, когда Крэчун хотел убить его и вместо него убил Турдяна.
— У Турдяна была дочка, тогда ей было лет шестнадцать, и мне она нравилась. Крэчун знал, что я по вечерам хожу к ней, может, он подстерегал меня и раньше, а может, от людей услышал. В ту ночь он думал, что я у нее. На суде он не отрицал своей вины, только ни словечком не обмолвился, что меня он хотел убить, а не Турдяна. Он не хотел, чтобы все узнали, что он попал впросак… Я вечерами забирался с Саветой в сарай, там на сене мы и любились, и как раз туда и нагрянул Крэчун, Только в тот вечер все было иначе. Савета была дома, а в сарае спал Турдян, который спрятался там, боясь, как бы чего с ним не случилось, ведь мы оба были слугами у Крэчуна и оба отступились от него. Так и погиб Турдян, дорогие прелюбопытные товарищи, а теперь скажите мне, помогло ли это вам понять, как умерла Анна Драга.
— Может быть, и помогло, товарищ Корбей, даже очень может быть…
— Я бы сильно порадовался, сильно порадовался, — сказал Корбей. — Эй, малыш, — крикнул он ученику, который убирал кукурузу на краю участка, — зачем бросаешь початки в грязь? Если мать сварит тебе мамалыгу с грязью, тебе понравится?
На краю кукурузного поля появились школьники в сопровождении молодой учительницы.
— Что случилось, дядюшка Корбей? — спросила учительница, и Корбей резанул ладонью по воздуху, мол, ничего не случилось, оставьте меня в покое.
— Ты смотришь на них, товарищ, не знаю, как тебя зовут, — обратился Корбей к Панаитеску, — будто жалеешь их, что они работают. Пускай работают, пускай поглядят, как человеку достается…
— Можно подумать, что вам не хватает рабочих рук, — полюбопытствовал Дед.
Корбей нахмурился и вытер нос рукавом.
— Руки-то есть, может, пусть и не слишком много, но есть, только не все руки в работе… Думаете, я не заметил, как вы заглядываете во дворы? Заметил, да. Но сейчас крестьянин, видите ли, живет на пансионе, за счет того, что дает ему сад и курятники. Живет, благодарим великодушно, не хуже горожанина. Теперь одни зажирели, а другие, у кого дети на фабриках, живут на их деньги. Молодежь не очень-то у нас задерживается. Гляньте-ка на этих молокососов, как они убирают кукурузу, — тошно смотреть! Будто они и не родились у коровьего хвоста. Окончат восемь классов и смываются в город. Зачем вам врать, вы ведь, насколько я понял, любите правду, — сказал Корбей, прищурив глаза, — наш трудодень — это день крестьянского труда, то есть, как говорится, труда неквалифицированного. Там, где нельзя заработать как следует, там нет и интереса. Крестьяне не выходят на работу или работают ровно столько, чтобы набрать запланированные трудодни…
Давай я тебе покажу, товарищ майор, как меряют землю — может, ты мне объяснишь, зачем это тебе? — сказал Корбей и, не дожидаясь согласия Деда, взял у него из-под мышки циркуль, оглядел с явным интересом и потом с удивительной быстротой стал вертеть деревянный треугольник ладонью и подталкивать его вперед указательным пальцем, так что меньше чем за минуту Корбей отмахал порядочное расстояние. Он повернулся, улыбаясь, и многозначительно поглядел на Деда.
— Земля, да, — сказал Корбей, — земля может убить, — добавил он и, сунув руки в карманы, хотел уйти.
— Товарищ Корбей, не сердись и припомни: в тот день, когда ты шел из соседнего села и видел Анну Драгу, она загорала на солнце над обрывом или у подножия холма?
Корбей показал пальцем вверх:
— На склоне.
— А тебя в тот вечер кто-нибудь видел? Или ты видел кого-нибудь, кроме Анны?
Корбей обернулся нахмуренный — он едва сдерживался.
— Послушай, товарищ майор, если ты меня в чем-нибудь подозреваешь, скажи прямо. Понял? Я никого не видел, и меня никто не видел. У тебя есть еще вопросы? А то я тороплюсь, там, в долине за Форцате, меня ждут люди, их перекур затянулся.
— Товарищ Корбей, если ты так уверен, что тебя ни кто не видел, значит, у тебя были серьезные причины оглядываться вокруг, чтобы в этом удостовериться. Причины действительно были?
— Да, были. Человек, когда ему приспичит делать то, что делает и царь, оглядывается вокруг, чтобы его кто-ни будь не увидел. От многих предрассудков я уже освободился, а вот от стыда — еще нет, — сказал он и с усмешкой удалился, не видя, как Панаитеску сжал кулаки.
— Какой нахал! — воскликнул Панаитеску.
— Нет, дорогой мой, нет, человек защищается как может, он всю дорогу только и делал, что защищался. Вот я и спрашиваю почему? Что он боится — это ясно, но я не чувствую в нем, дорогой Панаитеску, того страха, какого я ждал.
По-моему, его следовало бы арестовать, Дед. У нас есть свидетельница. Пусть немая, но она ведь может изобразить события жестами и уличить Корбея.
— Всему свое время, дорогой мой, свое время. Пожалуй, наша дорога не так коротка, как ты воображаешь. Более того, я уверен, что нас ждет еще немало сюрпризов.
— Так я и знал — ты опять, как всегда, усложняешь, а здесь мне все кажется ясным, как слеза ребенка.
— Я всегда боялся слез, дорогой Панаитеску, сердце сжимается, когда их вижу.
16
Свыше трех часов понадобилось Деду и Панантеску, чтобы измерить землю от того места, где, как показал Корбей, начиналось Форцате, и до долины, где протекал ручей. Там воткнутый в землю шест отмечал границу того участка, который так интересовал майора. Деревянный циркуль казался тяжелой палицей в руках Деда, и его неловкость привлекла внимание школьников, пришедших на сбор кукурузы. Они сгрудились на краю кукурузного поля и от души смеялись, несмотря на протесты и увещевания молодой учительницы. Дед же, не стесняясь, продолжал работу, а задачей Панаитеску было вести счет отмеренным метрам. В какой-то момент, не выдержав насмешек, Панаитеску взял циркуль из рук майора, убежденный, что он лучше справится с делом, но, к своей великой досаде, проявил еще большую неуклюжесть, чем его шеф. Он оправдывался тем, что земля слишком рыхлая, а деревянный циркуль не был рассчитан на его рост.
— Шеф, если б я знал, зачем ты это затеял, ей-богу, дело бы пошло веселей, — сказал шофер, утирая ладонью пот со лба.
— Это я и хочу знать, дорогой мой коллега, зачем было Анне измерять эту землю? Я подчеркиваю: эту, а не иную. По анализу почвы видно, что речь шла именно о здешнем суглинке. Значит, это было одно из последних занятий Анны Драги. Зачем она это делала, я не знаю. И не спрашивай, может ли это нам пригодиться. Я хочу вызвать в селе определенную реакцию на наши действия. Тогда и поймем что к чему. Итак, не торопись, дорогой мой, или, как тебе нравится выражаться, не лезь в бутылку. Времени у нас предостаточно. Спешка может испортить все. Я повторяю, в Форцате — ключ, который мне нужен позарез.
Со стороны кукурузного поля подошла девушка с пшеничными волосами, заплетенными в две косы, завязанные «кукурузным шелком». Она смущенно остановилась перед Дедом и, лишь когда учительница сделала ей ободряющий знак, наконец сказала:
— Позвольте мне, я могу мерять, я умею, меня отец научил.
— Как тебя зовут, дорогая моя? — спросил Дед, приятно удивленный.
— Лукреция Русу, — сказала девушка, — дочь Иона Русу.
— Значит, ты умеешь мерить землю?
— Умею.
— Ну, тогда попробуй, а мы поглядим, — сказал Дед.
— Да это очень просто, — сказала девушка и, держа треугольник в левой руке — так было гораздо удобней, — зашагала прямо по пахоте. Девушка наклонялась, чтобы приноровить свой шаг к шагу циркуля, и считала вслух метры.
Немного погодя она остановилась и повернулась к Деду.
— А знаете, совсем не надо измерять эту сторону! По двум сторонам вы можете узнать площадь, потому что этот участок прямоугольный. Двух сторон хватит, я видела, откуда вы начали, а это уже третья.
— Ты совершенно права, мы меряли просто-напросто от нечего делать, — сказал майор, взяв циркуль из рук девушки и поблагодарив ее за помощь.
Лукреция довольная вернулась к своим подругам. Панаитеску таращил глаза на своего шефа, ничего не понимая.
— Что же дальше, дорогой шеф? Не пора ли нам пообедать?
— Панаитеску, — сказал Дед, улыбаясь с легкой иронией, — должен признаться, что я не очень-то ладил с математикой. Может быть, ты приложишь усилия и произведешь необходимые расчеты?
Панаитеску почесал в затылке и, сморенный усталостью, сел на пенек. Наморщив лоб, он принялся размышлять.
— Дорогой шеф, убей меня, но решить эту задачу сей час я не в состоянии. Не считай меня дураком за это временное затмение!
Дед продолжал улыбаться. Он был в превосходном настроении, физическая работа на чистом воздухе взбодрила его.
— Дорогой коллега, — сказал он, — надеюсь, попав в столь затруднительную ситуацию, ты убедился, что нам абсолютно необходимо всегда иметь под рукой математический справочник.
Панаитеску только теперь заметил, что его туфли сильно пострадали от ходьбы по пахоте. Он нахмурился и, подобрав какой-то прутик, стал их чистить. Ответил он не сразу и как-то нервозно:
— Шеф, зачем мне геометрия и прочая математика? Ты можешь сказать? Я должен уметь хорошо складывать, не так ли? Зарплата складывается, и долги складываются, я ведь иногда беру у тебя в долг. Если тебе нужно сложение, можешь рассчитывать на меня, как на истинного специалиста.
— Дорогой мой коллега, — лукаво улыбаясь, сказал Дед, — я хочу открыть тебе большую тайну: вернувшись в Бухарест, я займусь математикой. Не потому, что она мне нужна — я надеюсь, мы не будем больше изображать из себя землемеров, — а из чувства долга перед девочкой, которая сказала, что мы зря собирались измерять третью сторону.