Эмилия принесла большой кусок сала, брынзу на еловой коре и каравай белого хлеба. Урдэряну выставил две бутылки цуйки, стаканы и первым сел за стол, кивком головы приглашая сесть и гостей.
— Чувствуйте себя как дома, прошу вас, — сказал он, наполняя стаканы. — Уже полтретьего, а у меня с вечера крошки во рту не было. Жена, а жена, горячее у тебя есть?
Я ведь пригласил товарищей на обед!
— Твое дело есть да помалкивать. Раз назвал гостей, я уж справлюсь, на то я и хозяйка, — сказала женщина и, как сообщнику, подмигнула Панаитеску.
— Вот так всякий раз она меня встречает, с кем бы я ни пришел. Месяц назад у меня был товарищ секретарь из уезда. Так он чуть было не встал из-за стола и не ушел. Она, видите ли, думает, что каждый обязан считаться с ее норовом. Ты выпьешь?
— А почему и не выпить, мне что, доктор не велел? — ответила женщина, входя с миской дымящегося супа.
Панаитеску сглотнул слюну.
— Ну-ка, подвинься маленько, хватит того, что ты хозяин в кооперативе, — сказала женщина, подталкивая Урдэряну к середине стола. — А сейчас выпьем за меня, кажется, в городах так пьют, сначала за дам.
— Ваше здоровье, мадам Эмилия, — сказал Дед, и Панаитеску из уважения встал, чтобы чокнуться с хозяйкой.
— Ну, теперь ешьте, а то суп остынет, а я вас покину, все равно я вам без надобности, правда, Василе? — поддела она мужа и снова стрельнула глазами в сторону Панаитеску.
— Ты, хозяюшка, не коси глазами, а то товарищ подумает о тебе бог знает что… — заметил Урдэряну, перехвативший ее взгляд.
— А если и подумает, тебе-то что? Осень — не зима, в ней еще черти водятся. Рано на мне ставить крест! Да ешьте же брынзу, это овечья, у нас в селе и овцы есть, не только гуси. — И Эмилия снова со значением поглядела на Панаитеску.
— Должен признать, что трансильванская кухня великолепна, — начал Дед.
— Было бы из чего готовить, а если не из чего, то и кухни нет! — сказала Эмилия. — А тебя как зовут, товарищ дорогой? Мне Юстина сказывала, что у тебя длинное имя, а я в длинных именах всегда путаюсь.
— Панаитеску, — сказал шофер, чуть покраснев от того, что Эмилия при всех предала огласке его встречи с Юстиной Крэчун.
— Вот это имя! Не то что у тебя, муженек!
— Ну и баба! Ты зачем меня на смех выставляешь? — беззлобно пожурил жену Урдэряну.
Дед рассмеялся, а Урдэряну лишь покачал головой, не отрываясь от еды.
— А как ваше дело-то об Анне? — спросила с любопытством Эмилия и отщипнула брынзы. — Совсем недурная была девка, зря на нее напраслину мужики возводят. Да простит ее бог, все мы там будем, — заключила она, убирая первый черед тарелок.
— Истинная правда, уважаемая хозяюшка, но нам не безразлично, в каком возрасте мы туда попадем, — заменил Дед и отрезал себе тоненький ломтик буженины.
— Так-то оно так. Только я удивляюсь, как же это она утонула?
— Вот и мы интересуемся, — заговорил Панаитеску, нетерпеливо ожидая знака, когда можно будет приняться за суп с курицей.
— Ох, женушка, что поесть-то спокойно людям не дашь? Я их пригласил на обед, а ты… ой-ой-ой, Эмилия… Видать, завтра нечего тебе будет бабам рассказывать? Я прав, а?
— Дак все село говорит, а мне почему не знать, что знает все село?
— Да ты ведь у нас больше всех все знаешь, дорогая, а вот если б ты ходила на уборку кукурузы, было б лучше и для тебя, и для кооператива.
— Ты это говоришь, Василе, потому что гости тут. А сам-то считаешь, что тебе к лицу жену дома держать! Детей у тебя нет, ты не постарался, чтобы было для кого добро наживать.
— Вроде так, Эмилия, не постарался. Может, что и не получается у меня, а ходить по докторам все недосуг.
— Ну, ладно, и без детей неплохо. У мамы было четырнадцать, бедняжка и за меня нарожала.
— Хозяюшка, простите, а не скажете ли вы, кто та женщина, которая, по-моему, говорить не может, да вдобавок и не слышит? — спросил Дед, следя за соскальзывающей с ложки лапшой, желтой, как мед.
— Савета, — вмешался Урдэряну, — дочка Турдяна, если вы слышали это имя.
— Дружка Василе в молодости, правда ведь, что друзья вы были?
— Да, только в ту пору Савета не была ни глухой, ни немой. Длинная это история, — уклончиво сказал Урдэряну.
— Товарищ Урдэряну, раз уж об этом зашла речь, расскажите, что с ней случилось? Сегодня я ее встретил, она хотела что-то мне сказать, но, к сожалению, не сумела ничего объяснить, и я не смог ей ничем помочь.
— Когда ее отца нашли застреленным на сеновале, у нее что-то в голове повредилось. Бог знает что, но с той ночи она потеряла речь. Была и у доктора, я ее возил не сколько раз, но все напрасно, доктор еще удивлялся, как она вообще выжила. Тромб в крови, кажется, это так называется.
— Брось, Василе! Может, Савета и говорила бы, если б не Корбей. Так вот, дорогой товарищ майор, ты ведь майор, правда? — обратилась она к Деду с явным сожалением, что майором был не Панаитеску. — Посуди сам, когда батюшку ее убили, она стала заикаться, но люди-то понимали ее. А Корбей — есть у нас один такой в деревне мужик здоровый, он ходил до того к девушке. Да как увидел, что она заикой стала, так к ней — ни ногой, а она была на сносях, как тогда говорили. Ну, родила Савета ребенка, тут и оглохла и речь совсем потеряла. Так-то оно было. Только ты всегда стараешься обелить Корбея, — сказала Эмилия и пошла на кухню за жарким.
— Теперь все всё говорят, товарищ майор. А женщины — так и о том, чего не было.
— Василе, не рассказывай без меня, и я хочу послушать, — донесся голос Эмилии из кухни.
— Ладно, не буду, — ответил, смеясь, Урдэряну и стал доедать суп.
Дед посмотрел на председателя, потом на его жену, которая вошла с полной миской жареного картофеля и жареных цыплят, и проникся симпатией к супругам, для которых шутливая перебранка была семейной привычкой.
— Корбей последним видел Анну Драгу перед ее смертью, — сказал Панаитеску, и Дед, недовольный болтливостью своего сотрудника, хмуро посмотрел на него.
— Как так? — поинтересовался Урдэряну.
— Он шел из соседней деревни, — вмешался Дед, — и видел, как она загорала на холме.
— Если Корбей видел, как она загорала, то наверняка не прошел мимо. Этот бабник…
— Эмилия, — раздался громовой голос Урдэряну, и женщина от испуга уронила ложку в суп. — Как ты можешь болтать такое? Ты не понимаешь, что это может означать?
— Что означать, муженек? Как это — означать? Можно подумать, что ты сейчас только и узнал, что он бабник. А год назад кого вы собирались выгнать из партии, если не его? Не он ли заявился ночью к Марии Кукуле? Муж-то ее повез помидоры на базар… Почему бы и им про это не узнать? Разве грех говорить правду про человека, что он до баб охоч? Ты вот не охоч, ты, если б мог, спал бы с планом, да с бумагами, да с твоей кобылой. Ты мне рот не затыкай, слышь? А то расскажу гостям, что ты держишь коня в хлеву, твой дед жил в Брэильской Балте, а у тебя только и наследства-то — страсть к лошадям! Вот он и держит взаперти кобылу, больше семи лет уж, ослепла она, бедняжка.
Урдэряну положил хлеб и ложку на стол и в бессилии поджал губы.
— Ты, баба, совсем сдурела, — сказал он спокойно и, помолчав, добавил: — Да, есть у меня лошадь, ну и что? Я нарушил закон?
— Не нарушил, просто я хотела сказать, как ты любишь коней, так Корбей любит женщин, и его грех, ей-богу, полегче.
— Налей-ка лучше вина да помолчи. Сказала, и ладно. Хотя расплата тебе еще предстоит.
— Как, Василе? Какая расплата? Это я тебя, может, и прощу, если ты придешь ко мне ночью да обнимешь покрепче, — сказала женщина, снова показывая белые красивые зубы.
— Ты не женат, товарищ майор?.. — спросил Урдэряну.
— Был…
— А ты, товарищ старшина?
— Служба, когда мне было жениться? — сказал Панаитеску.
— Да ты ничего и не потерял, — обратился Урдэряну к Панаитеску. — Поглядите-ка на нее, язва какая, а сердиться на нее не могу — и баста. Будто черти в нее вселяются. Сколько я себе говорил, надо бы проучить ее разок, чтоб помнила, по каждый раз, когда я собирался это сделать, она заливалась хохотом, а какой у нес в молодости смех был! Эх, Эмилия, ну и что теперь подумают товарищи из милиции про коня? Скажут, браво председателю, который прячет в хлеву коня.
— Он только по ночам верхом ездит. Больше полугода даже я про то не знала. А вы, вы ведь были в хлеву, разве видели коня? Он встает ночью от меня, и только по ржанию я знаю, что он пошел к нему. Всю ночь носится по степи, а наутро, как мертвый, валится с ног и спит, будто бревно. Злая это страсть…
— Эмилия, лучше бы мне пьяницей быть?
— Этого еще не хватало! Одного не пойму, почему ты не ездишь верхом, когда светло?
— Чтобы люди меня видели? Избави бог… Товарищ майор, в этой деревне никогда не было коней. Степенные здесь люди, они понятия не имеют, что такое охота, погоня, свист ночного ветра в ушах, скачка до полного изнеможения. Когда я впервые сюда приехал, мне надо было в район, я сел верхом на клячу, оставшуюся с войны от немцев, так все село потешалось надо мной. Гляньте, мол, какой пан-барон…
— Угощайтесь, дорогие гости, не обижайтесь, что мы все про свое толкуем. Видимся мы редко, он в поле, я — дома. Но я говорю, Анна Драга умерла недоброй смертью, зря в селе говорят, и вокруг…
— Эмилия, ты опять болтаешь глупости?
— Почему не сказать? А то вон они, как дети, меряют землю, а виновник сидит да посмеивается. И над ними и над нами…
— А откуда ты знаешь, Эмилия, что она умерла недоброй смертью?
— Я не знаю, я так думаю.
— И что с того, что они меряют землю? Может, им охота научиться ее мерять? Кто-то сегодня уже звонил в уезд. У нас тут полно трепачей, дорогие товарищи, упаси вас господь от них.
— А зачем звонил?
— Что вы меряете землю, так, мол, и этак. А на кого, вы думаете, сердятся товарищи? Конечно, на меня. Я, как ошпаренный, шел из правления. Я им сказал — раз приехали по делу, не мне что-либо запрещать вам, не так ли?