Он вынул из портфеля папку, положил ее на стол, не торопясь приготовил кофе и принялся за работу. Никогда он не чувствовал себя настолько самим собой, как в те часы, когда погружался в цифры. Он ощущал себя свободным, спокойным, хозяином всего: и своих чувств, и мыслей — он ощущал себя даже счастливым.
Ровно в восемь он встал из-за письменного стола. Тщательно собрал все листочки, спрятал в папку, запер ее в сейф, а ключ положил в карман. Ну вот! Теперь он мог вызывать бурю. Виктор усмехнулся. Он чувствовал себя, не без некоторой иронии, очень важной персоной. Простой его жест, спокойный и точный, мог изменить на некоторое время, на сколько — этого он не мог предвидеть и даже не решился бы предсказывать, — мог изменить жизнь некоторых людей. Предположим, домнул Икс или домнул Игрек имеют какие-то планы на сегодняшний вечер. Сходить в кино, например, или в гости… И ни один из них не знает, что в гости они не попадут, а в зало во время сеанса по крайней мере одно место останется пустым.
Восемь часов десять минут. Виктор Андрееску вышел из кабинета и направился по коридору к лифту. Он нажал кнопку, кабина опустилась. Когда Виктор открыл дверь, за его спиной появился инженер Октавиан Стамбулиу. Зануда. Неплохой человек, но страшный зануда. Стамбулиу никогда даже не пытался подумать, хочет или нет попавшийся ему на пути человек выслушивать его, в состоянии он или нет следить за всеми перипетиями его последнего похождения… Нет, подумал Виктор, на этот раз я тебе не спущу. Я не могу, у меня нет времени, я попросту не имею права. На сей раз я должен забыть о всякой вежливости.
— Привет, Виктор. Ты куда?
— Я в другую сторону.
Стамбулиу вытаращил глаза.
— То есть…
— То есть, если хочешь, поезжай ты первый или первым поеду я, во всяком случае, не вместе. У меня в распоряжении всего одна минута, и я должен быть на месте вовремя. Понятно?
Виктор открыл дверь лифта, вошел и нажал кнопку, оставив Стамбулиу в полном недоумении.
— Ненормальный…
Лифт остановился на четвертом этаже. Дверь в отдел спецхранения направо. Виктор дважды постучал и вошел. Ончу был погружен в изучение газеты. При виде Виктора он вежливо поднялся. Этот Ончу был очень молод и не-вероятно худ. Его большие живые глаза выдавали все его чувства.
— Как дела, малыш? — спросил Виктор, усаживаясь в одно из двух удобных кресел, стоявших в комнате.
— Превосходно, товарищ инженер. Пре-вос-ходно!
— Брось ты!
— Клянусь.
— Браво, Ончу! Знай, малыш, я рад за тебя. Не продашь ли рецепт счастья?
— К сожалению, нет. Можете просить у меня что угодно, только не это. Ни продать, ни, подарить не могу. Ведь это единственное, что у меня есть.
— Ладно, пожалею твою бедность. Но, скажу тебе, не плохо, когда есть еще и голова на плечах. А предложение твое принимаю и намереваюсь кое-что у тебя попросить.
— Я в вашем распоряжении, — отозвался Ончу и достал ключи, как бы давая Виктору понять, что голова в любом случае при нем.
— Молодец! Дай мне, пожалуйста, 10-В-А.
Ончу подошел к входной двери и запер ее. Таково было старое и чрезвычайно строгое распоряжение руководства: в тот момент, когда необходимо открыть сейф с секретными документами, входная дверь должна быть заперта.
Как у фотографа, улыбнулся Ончу, в камере-обскуре. Потом выбрал ключ, направился к самой дальней стене кабинета и открыл дверцу, которая охраняла тайну цифрового шифра. Виктор погрузился в газету. Сначала он услышал, как поворачивается механизм, а потом — как открывается огромная и тяжелая дверь сейфа. Послышался шорох, это Ончу перебирал папки. Виктора никогда не интересовала проблема организации спортивных баз, но статья на эту тему как раз попалась ему на глаза, и он старался вникнуть в нее, а не делать вид, что читает. Надо выглядеть действительно застигнутым врасплох, когда Ончу принесет ему папку, а не изображать удивление. Удастся ли это? Видимо, удалось, потому что, когда Ончу подошел к Виктору с папкой в руках, тот не заметил его и по-настоящему вздрогнул от неожиданности. Отлично. До сих пор все шло как по маслу. Лиха беда начало. Как странно, думал Виктор, анализируя все шаг за шагом, словно был посторонним зрителем, а не участником всего происходящего. Если я сейчас встану и скажу Ончу, что я раздумал и зайду к нему немного позже, или завтра, или в какой-нибудь другой день, ведь у меня есть время, не так ли, у меня есть время, чтоб остановить… Глупости. У меня нет ни времени, ни сил, чтобы что-то остановить. Я прекрасно знаю, если игра уже началась, то никто ее не прервет до определенного момента, который будут назначать другие, но уж во всяком случае не я…
— Вот вам работа, товарищ инженер.
— Что? Работа?.. Ах да, конечно, работа. Спасибо, Ончу, большое спасибо.
— Возьмете ее с собой? — спросил Ончу, открывая регистрационную книгу, в которой отмечалось движение находившихся в его распоряжении документов.
— Нет, малыш, нет… Если разрешишь, посижу здесь, в этом удобном кресле. Я тебя не побеспокою?
— Меня? Нисколько. Прошу вас, садитесь.
— Мне нужно кое-что проверить… Всего-то дела на десять минут.
Виктор взял папку и положил ее на колени. Ончу наклонился и сорвал печать. На этом миссия его кончилась. И из-за этих твоих десяти минут, думал Ончу, мне приходится проделывать всю процедуру… Твое счастье, что ты свойский мужик… И направился к сейфу, чтобы запереть его. Но на полдороге его остановил голос Виктора.
— Ончу, малыш, ты, как видно, немножко влюблен.
Это было случайное совпадение, но в это время Ончу был действительно немного влюблен, и даже в девушку из этого же института, так что он воспринял слова инженера всерьез и покраснел до кончиков ушей.
— Товарищ инженер… почему… то есть я хочу сказать, какое это имеет отношение к делу? И откуда вы знаете, ведь я об этом никому не говорил. Может, вы видели нас? Наверно, так оно и есть.
— Ончу, малыш, дай тебе бог здоровья на много лет и не забудь позвать и меня в примарию. Но до той поры как нам быть?
— Не понимаю. Что вы хотите сказать? Что значит — как нам быть?
— Ты перепутал папки. Вот, погляди…
Ончу наклонился.
— Я ничего не перепутал. Написано четко: 10-В-А.
Ончу был задет за живое. Что и говорить, он был большим любителем трепа, шуток, розыгрышей, но совершенно не переносил ни насмешек, ни шуток, когда дело касалось работы. А здесь, как видно, была шутка, и кто знает, какая еще хохма придет в голову инженеру Андрееску, хотя он-то должен был прекрасно знать, что здесь вовсе не место для розыгрышей и что на нем, на Ончу, лежит огромная ответственность.
— Совершенно верно. Но посмотрим дальше.
Виктор раскрыл папку, в ней была другая папка, меньшего размера и белого цвета.
— Видите? Я ничего не перепутал! — воскликнул Ончу, торжествуя, но в тот же миг окаменел: Виктор достал белую папку, открыл ее — она была пуста.
— Это… это невозможно… просто-напросто невозможно.
— Что именно, Ончу? Не понимаю, почему ты так побледнел. Кто знает, куда ты сунул бумаги, может быть, в другое место. Пойди поищи…
Все! — сказал про себя Виктор. Сейчас машина завертится. Телефоны, начальство, расспросы, лучше сказать — допросы, а возможно, еще и похуже. Но так должно быть, этого я хотел — это я и сотворил, господь милостив, а я удачлив, посмотрим, к чему это приведет в конце концов… Возможно, мне удастся то, что не удавалось другим, возможно, я выиграю партию, возможно, что…
— Как вы не понимаете, товарищ инженер, как вы не понимаете? Здесь не до шуток… Как я мог положить в другое место? Что я мог положить в другое место? Три дня назад вы мне отдали работу. Вот посмотрите. Здесь мной записано черным по белому и ваша подпись стоит. Как же я мог положить работу в другую папку? С другой стороны, вы же сами прекрасно видите, что она на месте…
— Что, Ончу, что? Папка! А работа? Где работа?
— Не знаю. Честное слово, не знаю…
Оба замолчали.
— А теперь… Теперь что будем делать? — спросил Виктор.
Разговор стал ему надоедать. Хотелось покончить с неприятной процедурой, чтобы сразу же все началось. В это мгновение Виктор подумал о ней. Она знала и ждала. Хотя было совершенно ясно, что ждать ей нечего, что узнать что-нибудь она сможет только гораздо позже, когда они встретятся. Она страдает, в этом не было сомнений, волнуется, тщетно спрашивает себя, правильно ли поступила. Но она любит его… Это единственное было надежно в океане неопределенности, и, вспомнив об этом, Виктор почувствовал себя увереннее.
— Я должен поставить в известность генерального директора товарища Попэ. Так написано в инструкции. Я знаю ее наизусть, хотя ничего подобного до сих пор со мной никогда не случалось.
Ончу поднял телефонную трубку, услышал гудок и набрал помер из двух цифр. Ему ответил игривый голос молодой женщины.
— Да, вас слушают…
— Алло! Марианна? Привет. Это Ончу. Скажи, пожалуйста, шеф у себя?
— Ончу, дорогой… Как дела? Почему у тебя такой официальный тон? Боишься Моники? Уже?
— Марианна, прошу тебя, брось трепаться. Поговорим в другой раз. Можешь ты мне сказать хотя бы: шеф у себя?
— Могу сказать, что у себя, и могу сказать, что он очень занят с товарищем из вышестоящей инстанции.
— Хорошо. Тогда передай ему, пожалуйста, что я, Ончу, товарищ из нижестоящей инстанции, срочно хочу поговорить с ним. Вопрос чрезвычайной важности. Так ему и скажи: чрезвычайной важности.
— Подожди.
В трубке что-то щелкнуло, и наступила тишина. Ончу весь подергивался от нетерпения. Он нервно барабанил пальцами по стеклу, накрывавшему письменный стол, и время от времени откидывал голову далеко назад, словно пытаясь превозмочь какую-то боль. У Виктора постепенно сползла с губ улыбка. Он присел на подлокотник и пристально смотрел на Ончу, как это можно было бы подумать со стороны. На самом же деле он смотрел сквозь Ончу, куда-то в пространство, далеко-далеко, сам не зная куда. Он чувствовал себя опустошенным. Силы покинули его. И зачем все это? — думал он. Лучше было бы…