– Значит, у них нет никакой личной связи с этим местом? Все сделано ради символики?
– Не исключено. Зато какая символика!
– Мы все же просмотрим списки персонала, – распорядился Алексис, – а также списки детей, которые раньше здесь лечились и которым сегодня от двадцати пяти до сорока. Как знать? Не всем известна история этой больницы. Не понимаю, как они могли узнать о ней, не побывав здесь в том или ином качестве.
– Я думаю, вы зря потратите время, – с сожалением сказал Микелис. – Это символика, чистая символика.
– Может, они местные, – предположила Людивина. – По крайней мере, Фантом.
– Людивина права, – сказал Алексис. – Это даже очень вероятно. Первая жертва, Клер Нури, была найдена в департаменте Сена и Марна, но она жила совсем недалеко отсюда, в Уазе. Убийца напал на нее в ее доме, а затем увез тело подальше, чтобы от него избавиться. Возможно, хотел неуклюже замести следы. Это было его первое убийство.
Микелис подтвердил:
– Первое преступление часто совершается недалеко от дома убийцы. Он еще недостаточно уверен в себе для вылазок в незнакомые места. Он живет где-то здесь или жил здесь в детстве. Но я сомневаюсь, что он напрямую связан с этой больницей.
Алексис встал:
– Нам пора возвращаться. Отчеты судмедэксперта уже должны прийти, а нам еще нужно просмотреть несколько сотен имен. Сегодня утром судья направил официальное международное поручение нашим польским друзьям. Я очень надеюсь, что они смогут определить номер Зверя уже сегодня. Не хотелось бы это пропустить.
Они вернулись в офис. Он был сердцем любого расследования. На этих нескольких квадратных метрах, как правило, происходило все самое главное: сопоставлялись данные, исследовались факты, делались выводы. Иногда проводились даже допросы.
Это было возвращением домой, и Алексис чувствовал себя спокойнее.
Его встревожили лес и усадьба с мрачным грузом ее истории.
Сеньон заканчивал вводить данные из отчетов патологоанатома в программу Analyst Notebook, а Людивина и Алексис тем временем проверяли всех сотрудников «Буа-Ларриса» на судимость.
Алексис каждые четверть часа поглядывал на мобильник и тут же спрашивал Сеньона, нет ли у того сообщений от Томаша из краковского уголовного розыска. Каждый раз великан смотрел на него с безнадежным выражением лица, безропотно перепроверял свою электронную почту, а потом качал головой с тем же обескураженным видом.
– Они позвонят, как только будет что-то новое, – повторял он.
Всю вторую половину дня трое следователей поименно проверяли все фамилии из списков на наличие криминального прошлого. Алексис нехотя поднялся к полковнику Априкану с докладом и поскорей вернулся снова за компьютер.
Он чувствовал, что они близки к разгадке. Петля постепенно затягивалась. Убийцы не машины. Они совершают ошибки. Они где-то рядом, оставалось только их найти.
А Микелис расположился в отдельной комнате со всеми отчетами, накопившимися с начала дела, и просматривал каждую страницу, впитывая невероятное количество информации.
На всем этаже стояла сосредоточенная тишина. Только отдаленный рокот улицы за окнами напоминал о том, что мир еще существует.
Наступила ночь. Тело у всех затекло. Шея ныла, спина болела, суставы скрипели. Строчки сливались перед глазами.
Незадолго до семи вечера Алексис окликнул Сеньона:
– Мы внесли в Analyst Notebook всех поставщиков, которые в последнее время предоставляли услуги двум первым жертвам Фантома?
– Да, внесли всех, чьи следы смогли обнаружить по счетам, и я включил даже тех, чьи рекламки лежали на холодильниках или в ежедневниках.
– Программа не обнаружила ни одного совпадения?
– Ноль.
– Я запрошу банковские выписки Эймессисов, чтобы тоже ввести в программу. Вдруг получится. Должна же быть какая-то связь.
– Разве не это отличает серийных убийц? Они выбирают жертв без всякой связи. Поэтому их так трудно поймать.
– Да, но Фантом применяет один и тот же метод приближения к своим жертвам. Он проникает в их дома. Он знает, как это сделать, не повредив замок. Эксперты уверены, что замки не взламывались.
Алексис сосредоточился на этом моменте. Фантом никогда не менял свой подход. Возможно, он выбирал жертв не наугад, а только тех, к кому мог легко войти.
Постепенно жандармерия пустела, сотрудники расходились по домам. Отдел расследований тоже имел право на отдых.
Наконец Сеньон взялся за куртку.
– На сегодня с меня хватит, – сказал он.
Людивина последовала его примеру. Она подождала реакции Алексиса, затем покачала головой.
– Ты слишком выкладываешься, Алекс, – упрекнула она его с ласковой улыбкой. – Руководить группой не означает, что ты должен тратить на нее всю жизнь.
– А у меня больше ничего нет.
– У меня тоже.
– У тебя двое мужиков, ты не забыла?
Она пожала плечами.
– Пойду домой, поужинаю перед телевизором, – проворчала она. – И отлично отдохну. Да и тебе пора притормозить.
– Идите, идите, – замахал Алексис коллегам. – Я посижу тут еще немного, а через часик уже буду лежать на диване и жрать пиццу.
Людивина поколебалась, затем перегнулась через стол и чмокнула Алексиса в лоб.
– Ты сгоришь на работе, – тихо сказала она.
Оставшись в одиночестве, Алексис снова погрузился в списки имен. Три четверти были уже просмотрены. Проверены все дети, лечившиеся в «Буа-Ларрисе», которым сейчас было от двадцати пяти до сорока. Никто из них не подходил под портрет, составленный Микелисом, и только у двоих была судимость, да и то по мелочи. Алексис склонялся к мысли, что они действительно зря тратят время, как и предсказывал криминолог.
– Вы все еще здесь? – раздался голос Микелиса из дверного проема. – Вообще не спите?
– Могу задать вам тот же вопрос.
– У меня тут никого нет. И нечем заняться, кроме как читать страницу за страницей. Жена и дети остались в Альпах.
У меня никого нет. Эта фраза то и дело звучала в разговорах. Как будто настоящая жизнь автоматически предполагала парное существование. Жить можно одному, но строить жизнь – только вдвоем. Алексису надоело это слышать.
Но в глубине души эти слова чем-то отзывались. Тоской. Пустотой.
– Скучаете по ним? – спросил он, пытаясь увести разговор от себя.
– Конечно.
После неловкой паузы Микелис спросил:
– А у вас никого нет?
– Нет.
– Пора искать. Иначе эта дрянь сожрет вас с потрохами.
– Насилие?
– Насилие. Оно как пролежень, знаете ли. Только появится – и начинает расползаться, расти. Семья – лучшее лечение.
– Так что даже тянет досрочно уйти на пенсию.
Фраза вылетела слишком резко и, на вкус Алексиса, прозвучала чуть агрессивно. Он опустил голову:
– Извините.
– Нет, вы правы. Семья расставляет приоритеты. Либо увязнуть и постепенно погрязнуть в социальных недугах, либо жить спокойно вместе с родными людьми. Я сделал свой выбор. Любой здравомыслящий человек поступит так же.
– А кто будет делать нашу работу?
– Вам нравится быть мучеником?
– Кто-то же должен.
– Тогда не вкладывайте в эту гонку все, что есть. Иначе к пенсии у вас не останется ничего за душой и никого рядом.
– Вот ради чего вы вернулись? Соскучились по мучениям?
Леденящий взгляд Микелиса вперился Алексису прямо в глаза.
– Не могу отрицать. Мы с вами оба знаем, что насилие – наркотик. Принимаешь дозу и тут же жалеешь об этом. Но это сильнее нас, не так ли?
Жандарм кивнул:
– Идите спать, Алексис, сон всегда был лучшей защитой от того, что вы ищете.
Микелис уже собирался повернуться и уйти, когда молодой человек окликнул его:
– Что же мы ищем?
Микелис полуобернулся к нему. Он глубоко вздохнул.
– То, что живет в каждом из нас с незапамятных времен и что позволило человечеству подняться так высоко. То, что цивилизация приучила нас контролировать, то, что она притупила в нас со временем. И мы забыли, что оно живет глубоко внутри нас.
Он бросил короткий взгляд на Алексиса. Губы его нервно скривились.
– Пещерная тяга к насилию, – сказал он, прежде чем уйти. – Наша примитивная звериная сущность. Инстинкт хищника.
21
Алексис снова нажал на дверной звонок.
Дверь открылась, показалось удивленное лицо Людивины. Ее белокурые локоны были распущены и падали на лицо.
– Алекс? Что это тебя принесло? Поляки ответили?
Он замотал головой и стал похож на мультяшного щенка Друпи: грустный рот, тоскливый взгляд и повисшие щеки.
– Можно я посплю у тебя на диване?
Ее голубые глаза мгновение всматривались в него.
– Будешь говорить о работе?
– Клянусь, не буду.
Дверь распахнулась.
– У меня нет мороженого в морозилке, извини.
Алексис протянул коробку шоколадных конфет.
– Я принес антидепрессанты.
– Я одета не как на работу и предупреждаю: никаких шуток!
На Людивине были розовые пижамные брюки с вышитыми на штанине буквами PINK, а сверху – клетчатая шерстяная рубаха.
– Очень сексуально! – присвистнул жандарм.
– И меня дома бардак, не обращай внимания. Я не ждала гостей.
В прихожей по меркам Алекса был порядок, и, проходя мимо кухни, он едва обратил внимание на мусорный пакет на полу и несколько невымытых тарелок.
– Видела бы ты, что творится у меня, – пробормотал он чуть слышно.
Она провела его в гостиную. Небольшая комната казалась полной противоположностью ее безликому рабочему месту в офисе: постеры старых фильмов пятидесятых годов покрывали часть стен с терракотовыми обоями, полки с безделушками занимали целую стену.
– Я не знал, что ты фанатка черно-белого кино.
– Мне нравится, как играли актеры того времени.
– Да ты настоящий киноман, подумать только! – воскликнул Алексис, обнаружив немалое количество книг по истории кинематографа, стопками лежавших повсюду. – Ты никогда об этом не говоришь!