– Вся судебно-медицинская экспертиза уже проведена, я только попросил не трогать церковь. Мне хотелось, чтобы вы сами все увидели и помогли нам разобраться, что за действо тут разыгрывалось. Может, это продвинет ваше расследование во Франции и в других странах. Гаага оказала определенное… давление на мое начальство, чтобы я всеми силами вам помогал. Начальство любит угождать Гааге. Теперь невозможно продвинуться по службе, не учитывая политику – хотя бы отчасти.
В устах человека, шагающего по бывшей штольне в узком костюме с солнцезащитными очками в переднем кармашке пиджака, такое замечание звучало несколько комично.
Но когда они вошли в часовню Святой Кинги, у Людивины пропало всякое желание улыбаться. От увиденного перехватило дух.
Под лестницей, прямо у их ног, вдаль и вверх раскинулся огромный сверкающий зал, высеченный полностью из колоссальной соляной глыбы и освещенный люстрами из кристаллов соли. Коричневато-белые стены были украшены скульптурными библейскими сценами и искусными барельефами, в нишах стояли статуи святых, а в самой глубине призрачно светился главный алтарь со статуей святой Кинги, выполненной из хрусталя с серебряными бликами.
И здесь, к удивлению Людивины, не было ни души.
Томаш повел их вниз по лестнице и, подойдя к уступу стены, замедлил шаг.
Пока что девушка не заметила ничего необычного; она не видела здесь никаких следов Зверя и уже подумала, что им покажут очередную метку со знакомым символом и ничего больше.
Каблуки цокали по соляным плитам, которыми был вымощен пол, и эхом отдавались по всей церкви. Стало зябко, и Людивина подтянула воротник, пряча подбородок. Ей было не по себе. Она не знала, что именно ждет впереди, и это ее тревожило. Когда Томаш поднял руку и показал в сторону ниши, она замерла на месте.
Одна над другой располагались две композиции.
Внизу – Христос во гробе, а наверху – Христос, возносящийся к небу в ореоле божественного сияния.
– Часовня Воскресения Господня, – сказал им провожатый строго и печально.
Фигуру Христа покрывала чудовищная, богомерзкая одежда.
Статуя высотой около метра была обернута накидкой из человеческой кожи.
Одеяние тускло поблескивало, на нем виднелись родинки и торчащие волоски. С висевшей бахромой плоти бороздами стекала кровь.
Томаш перекрестился, Юрек сделал то же самое, но как будто с неохотой.
Людивина заметила знак, только подойдя к нише. Символ *е был вырезан на коже тонким лезвием, так что иссеченные сосуды лишь окрасили линии буквы красным, не прорезав насквозь кожный покров. Ровно на уровне сердца Христа.
– У нас люди очень набожные, и вообще в стране к религии относятся с уважением. Это чудовищная провокация, – подчеркнул Томаш.
– И порождение совершенно извращенного ума, – прокомментировал Микелис.
– Именно. Он не случайно выбрал эту нишу. Воскресение – суть христианской веры.
Микелис быстро взглянул на другие сюжеты, рельефно представленные в церкви. Тайная вечеря, бегство в Египет, Дева Мария – здесь были представлены все основные христианские темы.
– Для верующих Воскресение олицетворяет символическую победу Добра над Злом, надежду, – напомнил Микелис.
– Мы тоже об этом подумали, – сказал Томаш, переглянувшись с Юреком. – У того, кто это сделал, свои счеты с понятиями добра и зла. В каком-то смысле он хочет одеть Христа в новую кожу. Подчинить его своей воле.
– Это как линька, – подтвердил Микелис. – Они хотят переиначить мир. Вывернуть наизнанку. Дать новое определение добру и злу.
Сеньон, не понимавший по-английски, просто вглядывался в каждую деталь.
– Это не святотатство, – сказал он, – по крайней мере в понимании Зверя: он хотел не осквернить эту церковь, а, наоборот, принести ей дань уважения. Он облачил Христа в новые одежды и прежде всего, – Сеньон указал пальцем на символ *e, – вложил их новое учение в Его сердце. Все, чего он хочет, – это покорить сердце Господа. Он просит о сострадании. О понимании.
Людивина кивнула в тишине подземелья.
Все смотрели на образ Воскресения, ставший таким жутким. В одеянии из человеческой кожи были проделаны отверстия для рук. По ногам Христа стекали капли крови.
– В шахте есть видеокамеры? – спросила молодая женщина.
– Только на входе, и на ночь их отключают. Днем камеры используют, только чтобы убедиться, что посетители трезвые и нормально одеты. Камеры снаружи вряд ли нам помогут. Мужчина вошел через заднюю дверь, его видно только мельком.
– И все же есть кадры, где он присутствует?
– Секунд десять, и он в маске. Лица не разобрать.
– Я хочу посмотреть видео! – воскликнула Людивина.
– Пожалуйста… Я могу даже сделать вам копию.
– Что еще? Сигнализации нет?
– Есть, но она старая, отключить ее для него было детской забавой.
– И ночного сторожа нет?
– Есть, но в шахту он не спускается, просто дежурит на всякий случай. Ничего не видел и не слышал.
Людивина смотрела на маленького Христа.
– Вы сказали, что труп не один, – напомнил Микелис. – Сколько жертв?
– Две.
– Убиты здесь?
– Да.
– А убитые попали на камеры видеонаблюдения?
– Нет, убийца, перед тем как войти, отключил камеру.
– И ночной сторож никак на это не отреагировал?
– Еще раз повторю: система безопасности старая, нужна она в основном, чтобы молодежь ночью не забиралась внутрь, и часто выходит из строя. В таких случаях охранник ждет до утра и сообщает руководству, а потом в течение недели систему ремонтируют. Он не ожидал, что случится такое…
– То есть вы хотите сказать, что убийца спустился сюда вместе с обеими жертвами? – спросила Людивина. – Тела были обнаружены не наверху?
– Нет, здесь, в шахте, чуть дальше, я вам покажу.
Жандарм подняла руку, требуя тишины, ей хотелось сосредоточиться и представить себе всю картину.
– Ему удалось затащить сюда обеих жертв, – размышляла она вслух, – незаметно, через все ступеньки, которые мы преодолели с таким трудом!
– Чуть дальше есть лифт, – сообщил ей Томаш. – Он мог воспользоваться им. Сейчас нам туда нельзя: это последняя часть шахты, и наши эксперты заканчивают осмотр.
– Но даже в этом случае сценарий далек от привычных для него молниеносных атак.
Микелис согласился.
– У него болезненное, навязчивое влечение к агрессии и убийству, он воспринимает убийство как заклание, – напомнил он. – Он тщательно, скрупулезно готовится, но, приступив к делу, впадает в исступление. Все это – мизансцена, оставленное послание, долгие приготовления при живых жертвах – на него не похоже.
– Может, со Зверем был еще один убийца?
Микелис колебался. Он развернулся к Томашу:
– В каком состоянии найдены тела? Следы укусов были?
– На одном – да. На другом – нет.
Криминолог откинул голову назад, размышляя, его взгляд уперся в хрустальные люстры.
– Двое убийц? – спросила Людивина.
– Не очень верится. Зверь очень страстный, он весь в экстазе от убийства, в сиюминутных страстях, в самозабвении. Такие чувства не делят с другими людьми.
– У вас есть отчеты о вскрытии? – спросила Людивина.
– Да, вчера получили. Он левша. Наш специалист говорит, что жертвы освежеваны левшой, это определяется по разрезам на коже и по направлению рваных ран.
– Это относится к обеим жертвам?
– Да.
Инспектор Юрек что-то сказал своим низким, гортанным голосом, который здесь звучал совсем странно. Томаш кивнул.
– У Юрека есть гипотеза, которая похожа на правду, – поддержал он. – Инспектор считает, что первая жертва была как бы черновым вариантом… тренировкой.
– Тренировкой для чего? – заинтригованно спросила Людивина.
– Чтобы чисто освежевать человека.
Она скривилась, сглотнув слюну.
– Убийца хотел снять с жертвы кожу одним куском, – заметил Томаш, указывая на покрывало Христа.
Микелис, не теряя привычной невозмутимости, сообщил:
– При наличии соответствующих инструментов, терпения и полного отсутствия эмпатии срезать кожу с плоти не так уж сложно. Начиная с груди или спины. Справится любой целеустремленный убийца, если можно так выразиться.
Юрек показал на пол и снова заговорил по-польски. Томаш согласился.
– Просто… условия были не самые простые, – сказал он, немного смущаясь.
– В каком смысле? – спросила Людивина. – Обстановка? Недостаток освещения?
Томаш колебался. Он явно не знал, как произнести то, что надо было сказать.
– Убийца снимал кожу с живых людей. Он хотел, чтобы они оставались живыми.
– Как это?
– Чтобы поиграть с ними, – сразу же понял Микелис.
– Хуже, – вмешался Томаш, – он хотел истязать их как можно дольше и сильнее.
Полицейский в костюме отступил на несколько шагов и обвел рукой окружавшее их пространство:
– Посмотрите, где мы находимся… Это не просто часовня, а город, высеченный в скале, но не просто в скале.
Лицо Микелиса напряглось.
– Соль, – пробормотал он во внезапном озарении. – Он не только хотел принести жертву Христу. Он пришел, прежде всего, чтобы развлечься. Чтобы убить. Чтобы насладиться муками людей.
– При чем здесь соль? – спросила Людивина, которая не могла понять рассуждений криминолога.
– Он садист. Он питается страданиями других.
Томаш наконец смилостивился и раскрыл карты:
– Он содрал с них кожу живьем, а затем столкнул в соль. Чтобы посмотреть, как они будут корчиться.
Он сделал глубокий вдох, стиснул челюсти и наконец выдавил:
– Они погибли от болевого шока.
37
Пятеро следователей спускались еще глубже в недра земли.
Они углублялись в прошлое, все дальше от общества людей, оставшегося на поверхности. Здесь, казалось, все прочее переставало существовать, здесь законы и мораль утрачивали силу. Здесь царило одиночество, почти забвение. Они постепенно приближались к месту трагедии, где оборвалась жизнь двух человеческих существ. Двух женщин, которые не вернулись оттуда живыми. Двух маленьких девочек с их детскими надеждами и мечтами, потом – девушек, вступивших в реальный мир, и, наконец, двух молодых женщин, которые жили, радуясь и огорчаясь, преодолевая трудности, надеясь и разочаровываясь, и день за днем, воспоминание за воспоминанием, строили свою судьбу. Планировали будущее. Прокладывали путь ощупью, наугад, но этот путь уходил куда-то далеко в необозримое будущее. Эти две женщины в самых страшных кошмарах не представляли, что в обычную, похожую на другие ночь они закончат жизнь так ужасно, и не было им никакого предзнаменования. Смертный приговор был вынесен окончательно и бесповоротно, он перечеркивал все и исключал любое будущее, как неумолимая гильотина, обрубившая это будущее невыносимым настоящим.