Дух убийцы еще витал в этих стенах. Он призраком маячил в умах полицейских.
Каждый шаг в темноту казался новым шагом к самому сердцу Зла.
Людивина успела все перевести Сеньону, пока они шли от церкви к месту преступления, и великан не проронил ни слова, лишь покачивая головой.
Внезапно стена справа закончилась, сменившись низкими деревянными перилами, и перед ними открылся вид на гигантскую полость в скале. К стене лепилась узкая лестница, которая ступень за ступенью, площадка за площадкой спускалась к зеленому зеркалу воды, бросавшему на стены пещеры светлые блики, обводившему золотом загадочные фигуры подземных фей, неподвижных, как камень.
Само по себе озеро было не очень большим и не очень глубоким, но размещенные на дне прожекторы делали его огромным.
Томаш указал на изумрудное око воды под ними:
– Именно сюда он столкнул своих жертв, содрав с них кожу заживо. Как вы можете себе представить, вода очень соленая.
– Они не утонули? – спросила Людивина.
– Нет. В легких есть какое-то количество воды, но она попала туда уже после смерти. Патологоанатом обнаружил в желудках такую концентрацию желудочного сока, что это можно объяснить только страшной агонией, вплоть до почти мгновенного образования язв.
– Боже мой… – прошептала Людивина, перегнувшись и глядя на подземное озеро.
– Лулу, – сказал Сеньон, – спроси, установлены ли личности жертв.
– Это две проститутки, о которых знала полиция, – ответил Томаш. – Юрек послал своих людей по их следу, но они никак не связаны друг с другом, разве что работали менее чем в десяти километрах друг от друга.
– И никаких свидетелей похищения?
– Вообще ничего. Место пустынное, нежилое, но при этом бесконечный поток машин, кто-то присматривается, кто-то снимает девушку, кто-то не решается и едет дальше. И так постоянно. Слишком много машин проехало мимо.
– А как насчет первой жертвы, той, что была убита в воскресенье вечером? – спросил Микелис.
– Между тремя жертвами никакой связи, разве что все шлюхи.
От того, как он произнес последнее слово, Людивина вздрогнула. В голосе звучало презрение, даже отвращение.
– Это те, кого называют прицепщицами, – добавил Томаш. – Проститутки самой низкой ступени профессиональной иерархии – те, что обслуживают дальнобойщиков. Они неразборчивы, не осторожничают, часто находятся в самом отчаянном положении.
– Их похитили в какой-то определенной зоне? – продолжал Микелис.
– Зона достаточно ограниченна, чтобы вычленить общую точку: все случилось неподалеку от шоссе E40, а две из трех девушек стояли на дорогах, по которым ездят дальнобойщики. Убийца хитер. Он миновал Бржеско, где полно проституток, но не остановился и проехал чуть дальше, к лесу.
– А в чем хитрость?
– В том, что на стоянки и в зоны отдыха девушек привозят сутенеры в минивэнах, там они как бы под присмотром, а вот в лесу…
Людивина и Микелис переглянулись.
– Мы думаем, что убийцей может быть водитель, курсирующий между Францией и Польшей, – подтвердила женщина-жандарм. – У вас как-нибудь регистрируются такие перемещения?
Томаш присвистнул:
– Компьютерной или общей базы нет. Надо опрашивать по одной все транспортные компании в стране, просить у них полные списки, но это невозможно. В Европе открытые границы, товары перемещаются свободно, как и трейлеры.
– И убийцы тоже, – буркнул Микелис.
– Вы знаете, какие товары ввозят сюда из Франции автомобильным транспортом? – спросила Людивина.
– Косметика, одежда, вино, точно не знаю. Зато могу сказать, что автострада, где похитили проституток, известна как «водочная трасса». По ней нелегально возят дешевую украинскую водку.
– Он мог заниматься перевозкой алкоголя между странами, – согласилась Людивина.
– Или вообще чего угодно, забудьте! Слишком много фур, слишком много товаров, так его не отследить. Если только он не занимается контрабандой. Мы работаем в этом направлении, задействуем наши связи в той среде.
Томаш повел их вниз, к озеру. На камне виднелось множество коричневых разводов. Недра земли вдоволь напились крови, они насытились ею.
– Здесь он орудовал. Когда мы обнаружили тела, вокруг было еще много фрагментов кожи и плоти.
– Вы сказали, только одна из двух девушек была сильно изуродована, так? – напомнил Микелис.
– Именно так. Мы думаем, что первая. Он пытался освежевать ее заживо, она, должно быть, сопротивлялась, на теле много порезов, он промахивался. Аккуратно снять кожу не получалось. Мы предполагаем, что затем он разозлился и… совсем перестал сдерживаться. Бил ее. На всем теле гематомы. И много поверхностных укусов. А потом перешел к бедру. Там он кусал настолько сильно, что вырвал кусок мяса.
– Это ее не убило? – удивилась женщина-жандарм.
– Нет, укус пришелся близко от крупных сосудов, но, видимо, не задел. Жертва агонизировала, но убило ее погружение именно в солевой раствор и контакт жидкости с обнаженной по всей поверхности тела плотью.
Вспомнив гипотезы Сеньона, Людивина вернулась к этой теме:
– А что вы можете сказать о характере укусов?
– Как я уже говорил, наши эксперты теряются в догадках. Есть следы зубов, которые я бы назвал «нормальными», но есть и гораздо более крупные следы, которые совершенно не соответствуют челюсти человека. Мы понятия не имеем, что это может быть…
– Минутку! – вклинилась Людивина. – Вы сказали, следы «нормальных» укусов? Они остались на девушках?
– На первой – да.
– Достаточно четкие, чтобы сделать слепок? Составить портрет челюсти?
– Как раз сейчас над этим работают. Потом мы хотим разослать его всем дантистам страны, чтобы сравнили со своими базами данных, вдруг что найдется.
Людивина сжала кулак и поспешила перевести его слова для Сеньона.
– А что со второй жертвой? – снова хмуро спросил Микелис.
– На этот раз он действовал аккуратней. Должно быть, первое убийство позволило выплеснуть энергию и успокоиться. Он никуда не спешил. Связал девушке запястья и лодыжки, а затем медленно начал снимать с нее кожу, начиная от груди, но жировая масса, видимо, мешала. Тогда он перевернул ее и аккуратно снял всю кожу со спины. Мы еще ждем подтверждения лаборатории, но Юрек считает, что это из ее кожи сделано одеяние Христа.
– А потом он сбросил ее в озеро, – снова подключилась Людивина.
– Вслед за телом первой жертвы. Сначала она, наверное, барахталась или, по крайней мере, извивалась, как могла, со связанными руками и ногами. Тут мелко, и в воде столько соли, что не утонешь. Соль разъедала мясо, и от болевого шока наступила остановка сердца.
Микелис осмотрелся. Дважды крикнул, чтобы проверить акустику: звуки разносились гулко, как в соборе.
– Охранники ночью не спускаются в шахту, вы сказали?
– Нет.
– Он хотел, чтобы они кричали, – догадался криминолог. – Он получал наслаждение, слушая крики в таком огромном пространстве.
Томаш не сдержался и с нескрываемым отвращением возразил:
– Неужели человек до такой степени может наслаждаться криками? Да еще так долго? На протяжении часа или двух?
– Думаю, да. Я даже думаю, что для него это форма высшего наслаждения. Их крики – как молитвы, которые возносятся к Богу.
Томаш нахмурился.
– Простите за метафору, но это действительно так. Он играет в Бога. Он решает, кому жить, а кому умереть.
– Он не бог, – огрызнулся полицейский, – он просто извращенец, садист! Пойдемте, я покажу вам камеры видеонаблюдения, и вы сами увидите.
Сеньон и Юрек, ни слова не понявшие без перевода, немедленно последовали за Томашем.
Микелис пристально вглядывался в поверхность зеленой воды. Людивина же не отрываясь смотрела на криминолога.
Он смотрел не моргая. Казалось, что он даже перестал дышать.
Словно из него вытекла вся жизнь.
Какие мысли блуждали под его голым черепом? Что за картины вспыхивали в его мозгу? Говорили, что он способен прочесть мысли убийцы, просто изучив место преступления. Неужели сейчас он читал мысли убийцы? Разделял ли он его сексуальные фантазии? Его мерзкие желания?
Внезапно Микелис выпрямился, его лицо ничего не выражало.
Серые глаза скользнули по Людивине, и на секунду ей показалось, что она прочла в них эмоцию, от которой у нее заледенела кровь.
Ненависть.
Чистая ненависть.
Концентрат ненависти, настоящее топливо для машины смерти.
И вдруг, когда он повернулся к ней спиной и пошел вверх по лестнице, молодая женщина успокоилась.
Ненависть – это эмоция. Доказательство человечности.
В убийцах нет ничего человеческого.
Их глаза пусты. Черны.
В них лишь тьма, заполняющая их изнутри.
Как у белой акулы в момент, когда она нападает на жертву.
Она – машина для убийства.
38
Видео было плохого качества. Расплывчатое изображение, заметные полосы. С правой стороны кадра вдруг возникал едва различимый силуэт – скорее тень, чем человек. Тут же появлялись его руки и вырывали кабель.
Насколько можно было разобрать, голову человека скрывала балаклава, такая же черная, как и остальная одежда.
Он не выглядел особенно высоким, мускулистым или толстым. «Нормальный» мужчина, возможно, чуть ниже среднего роста. Действовал очень быстро, уверенно, камеру он приметил заранее.
– Вы храните видеозаписи, на которых видны посетители? – спросил Микелис.
– Нет, пленки стираются через несколько часов, если их специально не отобрать, – ответил с досадой Томаш.
– Ведь он знал, куда идти. Он уже приходил сюда на разведку.
– Да, возможно, он уже бывал здесь, но шахту в год посещает миллион с лишним человек!
Сеньон попросил показать записи со всех остальных камер за тот же период времени, и ему показали дюжину разных планов главного входа, парковки и задней части здания, где из-за темноты четкость изображения была значительно ниже. Наружные светильники горели слабо, вдобавок тени деревьев, качающиеся на ветру, мешали рассмотреть то немногое, что попадало на видео.