Когда все закончится, она возьмет несколько дней отпуска и проведет их с родными, восстановит силы и успокоится. Она дала себе слово так и сделать.
Самолет приземлился около половины одиннадцатого вечера, но еще до того, как он вырулил к месту стоянки, Людивина включила мобильник.
Магали ответила почти сразу:
– Из Orange сообщили, что номер неактивен в их сети начиная с четверга.
– Когда я села в самолет, Томаш подтвердил, что они действительно локализовали мобильный Сирила Капюсена в районе первого убийства, но не после.
– Может, разрядился.
– Или он его отключил. У Orange есть партнер среди немецких операторов?
– Конечно есть. Думаешь, Капюсен уже едет домой?
– Возможно.
– В таком случае нам понадобится еще одно международное судебное поручение, мы должны сами связаться с оператором. Я узнаю его название и контакты в Orange.
– Скажи им, чтобы тут же сообщили нам, как только поймают сигнал Капюсена, хорошо?
– Уже сделано.
– Я попросила о том же наших польских коллег.
– Лулу, я просмотрела список его локализаций за последний год: похоже, он давно не возвращался в Мор.
– У него есть другой адрес?
– Мы пока не нашли, но этим занимается вся команда. При этом есть один ретранслятор, который он очень часто использует в Парижском регионе. Номер 806350, – прочитала Магали. – Это недалеко от Верней-ан-Алатт, в департаменте Уаза.
– Может, это его тайное укрытие?
– Возможно, тем более что это совсем близко… к «Буа-Ларрису»!
– Там плотная застройка?
– Да, поэтому там не станешь наугад стучаться во все двери! Надо поконкретней определить его адрес.
– Но мы знаем примерный район.
– Завтра банки будут открыты, и я смогу просмотреть его счета.
– Он выйдет на свет, Маг, рано или поздно он высунется, и мы его сцапаем.
Людивина схватила сумку с полки и вместе с двумя своими спутниками прыгнула в такси.
– Дело ускоряется, – сказал Микелис, когда они тронулись в обратный путь.
– Надеюсь, в ближайшие дни арестуем этого гада, – призналась Людивина. – И тогда вы вернетесь домой, Ришар, ведь вы сделали свою часть работы.
Криминолог смотрел на проплывающий за окнами пейзаж. Время от времени фонари на шоссе А1 освещали его задумчивое лицо. И каждый раз, когда оно оказывалось в тени, Людивине чудилось, что оно сейчас вынырнет из тьмы с какой-нибудь жуткой усмешкой.
Странная мысль! Она мотнула головой, отгоняя ее, и стянула волосы резинкой на затылке.
– Спасибо вам, – добавила она.
Микелис не ответил, в машине снова повисла тишина.
– Не могу дождаться, когда вернусь к нормальной жизни, – наконец признался Сеньон. – Чтобы приходить с работы в обычное время, в выходные – отдыхать! А ты, Лулу, что ты собираешься делать, когда все закроем? Возьмешь отпуск?
Людивина кивнула.
– В четверг утром похороны Алекса, – сказала она тихо.
Она понимала, что портит всем настроение, но и молчать не могла. Переезды, нервотрепка, недосып – она говорила, что думает, не фильтруя. Ей надо было это сказать.
– Мы все придем, – сказал Сеньон, положив руку ей на колено. – Знаешь, тебе стоит завтра передохнуть. Магали и Априкан вплотную занимаются делом, и если Капюсен объявится, ты первая об этом узнаешь.
– Нет, я хочу выиграть время и заняться остальными ниточками.
– Какими именно? Испанские копы работают над своим кейсом, Бейнс арестовал своего убийцу, а мы установили личность Зверя!
– Не хватает наставника.
– Он будет рядом с Капюсеном, он ведь повсюду его сопровождает.
– Не думаю. Он присоединяется к нему только на время совершения преступлений.
– Людивина права, – вмешался Микелис. – Вспомните следы шин. Он забирает Капюсена из трейлера, и они едут искать жертву, но они не разъезжают все время вместе. За исключением, может быть, Польши, потому что это далеко…
– Кстати, мы так и не знаем, зачем он поехал убивать на другой конец Европы, – напомнила Людивина.
– Я думаю, что автострада для нас – как красная нить. Слишком важная подсказка, чтобы ее не учитывать. Он убивает по ходу своих перемещений. Соляная шахта стала просто подарком, вишенкой на торте, и пресловутый *е не мог удержаться. Он устроил целое шоу, чтобы продемонстрировать свою доктрину, поразить умы людей. Он хочет нанести сильный удар. От него теперь можно ожидать чего угодно.
Сеньон помрачнел:
– Как, по-вашему, он может нанести удар сильнее? Заложить бомбы в школах?
– Сам он этого делать не станет, но почему не завербовать какого-нибудь лузера и не настроить его на такое? Он самый опасный из них, и именно на нем нужно сосредоточиться.
– Как вы думаете, Сирил Капюсен совершил убийство в Польше исключительно по его указаниям?
– Его послали в Польшу по работе, а наставник это использовал, – думаю, тут все просто. Не нужно искать каких-то иных причин. Эти парни наносят удары всюду, где только могут. Готов поспорить, он точно так же убивал и в Германии, если он часто обслуживает этот маршрут.
Жандарма это не убедило.
– Он вернется к нам сюда, просто наберитесь терпения. И тут уж мы на него навалимся. Все разом.
– Остаются некоторые моменты, которые надо прояснить, – не унималась Людивина.
– Какие еще моменты? – фыркнул Сеньон. – Магс и Капюсен знакомы с детства, это два психа, выросшие в одной деревне. Вероятно, еще в детстве или в юности сошлись на почве общих патологических наклонностей. Один из них обнаружил сайт Seeds in Us, дал *e задурить себе голову, затем притащил за собой товарища, и закрутилась адская спираль. Чего тебе тут не хватает?
– Имени наставника. И при чем тут «Буа-Ларрис»?
Ее коллега воздел руки к небу:
– Да потому что они психи! И не всегда действуют осмысленно, так? Хоть вы ей скажите! – бросил он Микелису.
– Психотики действуют без всякой логической причины. Но мы имеем дело с психопатами, с социопатами, и, к сожалению, в их действиях есть смысл.
Людивина согласилась:
– Ты прав, Сеньон, я не пойду завтра в офис.
Жандарм догадался, что у нее появились какие-то другие планы, и, дернув подбородком в ее сторону, спросил:
– Ну, что ты опять задумала?
– Поеду в «Буа-Ларрис».
Великан вздохнул и покачал головой:
– Ты прямо помешалась на этом деле. Не можешь отключиться хотя бы на день. Всего на один день.
– Говорю тебе, мы что-то там упустили.
– Магали проверила всех сотрудников. Никакого криминального прошлого, никакой связи с Виктором Магсом, они все чисты! Хорошие, славные люди. Зачем тебе доставать их, они тут вообще ни при чем.
– Просто для очистки совести.
А еще правда заключалась в том, что Людивина не представляла себе, как вернется туда, где они работали вместе с Алексисом, как увидит его стол, заваленный всяким мерчем с «Нью-Йорк джайантс», этот флаг на стене… Там никто ничего не трогал. В жандармерии не существовало официального порядка действий в случае гибели сотрудника. Потом кто-то решится и все уберет, сложит в коробки личные вещи молодого жандарма и отдаст их родственникам. Людивина не была к этому готова. Ей нужно было еще немного времени.
Она бежала от горя с одной неотступной мыслью: разобраться и совершить возмездие.
Такси повернуло. На этот раз тень скрыла лицо Людивины.
43
Никогда в жизни он не ощущал такой свободы.
Делай, что хочешь, езжай, куда хочешь, да просто живи, и все! Какое счастье.
В кабине грузовика было тепло, даже играла музыка, но не громко, чтобы не разбудить босса; в подстаканнике под рукой – банка пива, впереди – дорога, весь мир – у ног. Все складывалось идеально.
Он побарабанил по рулю пальцами.
С красными концами. Без единого ногтя.
Он их сам себе вырвал. Лучше вырвать ногти, чем слышать, засыпая, как они скребут по простыне или подушке. Легкое шуршание в тишине разрасталось до масштабов галлюцинации. Он этого терпеть не мог. Всю жизнь. Кошмар какой-то. Хуже, чем скрип ногтя по школьной доске. Хоть на стену лезь. Как вспомнишь…
Он обожал водить машину: чувствуешь скорость, мимо проносятся целые регионы, разные домишки и большие жилые дома, а ты воображаешь, как в них живется людям, иногда видишь вблизи их размеренную жизнь и их самих, пленников рутины и обязанностей, – в то время как он сам мог делать, что хочет. Но больше всего ему нравилось ехать ночью. Когда все спят. Лежат, не шелохнутся. Не знают, что происходит в этот самый момент. Он любил ночь, она снимала напряжение, давала ощущение полной власти, как будто он – лунный мальчик. Это он в детстве так играл – будто он сын Луны, он так всем говорил.
Оборотень.
И зубы у него большие, так и сверкают.
Клац-клац!
Большая, страшная пасть. Да, страшная. Все дети пугаются, и взрослые тоже. Все боятся оборотня. Все.
Он вспоминал часы, проведенные в охотничьей хижине на краю деревни. Он, можно сказать, в ней вырос – столько там просидел. Это была его комната. Его столько раз запирали там в наказание, что она стала его детской, его игровой.
Это произошло не сразу. Потому что вначале, он хорошо помнил, домик наводил на него ужас. От страха он даже писался. Плакал часы напролет, сидя в одиночестве в темноте, – солнечный свет проникал внутрь только сквозь щели между досками.
Он боялся волков.
Их хищные, голодные пасти скалились со стен.
Сколько их было? Десять? Пятнадцать?
В детстве Виктор все смеялся над ним. Это же не волки, а собаки, ну, некоторые, может, лисы, а так обычные шавки.
Он знал, что это неправда. Они волки.
Сильные. Свирепые.
У них огромные пасти с острыми зубами.
Клац-клац!
Сколько часов он провел там, скорчившись от страха, боясь поднять голову? И как его вдруг переключило? Не вспомнить. Был ужас, потом возникло любопытство.
Потом босс показал ему только что подстреленного волка. Они вместе разделали тушу. Расчленили. Сначала его чуть не стошнило. Босс очень смеялся. А уж сколько они потом вместе выпотрошили волков! Босс даже брал его на охоту. Одно из лучших воспоминаний детства – ходить с боссом на охоту. Нарочно прятаться, чтобы не увидели жители окрестных деревень. Идти по следу. Целиться. Стрелять.