Под его бейсболкой скрывался голый череп.
Он брился наголо.
Но челюсть у него совершенно нормальная, успокоила себя Людивина.
Он держался сухо, напряженно. Развернулся и посмотрел на нее.
Взгляд непроницаемый. Стеклянный.
Пустой.
– Вы… – заговорила она не очень уверенно, – вы здесь живете?
– Сейчас да, бабушка по доброте своей помогает мне воплотить мечту.
– Даже так? А что за мечта?
– Несколько месяцев назад я начал новое дело. Пришлось сильно потратиться на инструмент, так что на жилье пока денег нет. Но со временем раскручусь.
– Очень здорово, что она вас так поддерживает.
Они механически перекидывались репликами, в то время как их мысли были заняты чем-то гораздо более важным. Парень посматривал в коридор, который шел вправо, – с того места, где сидела Людивина, он был не виден.
– Ну, я не слишком ее донимаю, я часто в дороге.
– А-а. А что у вас за профессия?
Людивина старалась сохранять спокойствие. Главное – не выдавать эмоций.
– Я дальнобойщик.
На этот раз сердце застучало так сильно, что казалось, оно пульсирует под одеждой и это видно со стороны.
Парень полностью соответствовал психологическому портрету, который составил Микелис.
Он смотрел на нее и по-прежнему улыбался.
Его зрачки застыли неподвижно, как два отрицательных магнита, отталкивающих друг друга с одинаковой невидимой силой. Его улыбка почти не изменилась, но стала чуть более напряженной. Натянутой.
Она узнала его, несмотря на бейсболку. Это он был на нечетком снимке грузовика, сделанном на пункте оплаты.
На этот раз никаких сомнений.
Он смотрел не моргая. В течение долгих десяти секунд, пока они неподвижно всматривались друг в друга, он ни разу не моргнул.
Он понял.
48
Людивина дышала носом. Чтобы сохранить контроль. Сосредоточиться на дыхании. Это основа всего. Дыхание.
Но сердце бешено колотилось. Оно все быстрее и быстрее прокачивало кровь через все сосуды вплоть до самых маленьких капилляров и гнало ее снова и снова, без остановки, без передышки.
Ладони вспотели. Почти взмокли.
Поле зрения словно сузилось, периферия расплывалась, в то время как фигура молодого человека становилась максимально четкой.
Выиграть время. Ей нужно время, чтобы изготовиться. Достать оружие. Прицелиться.
– Я не видела снаружи грузовика, – сказала она.
– А я ставлю его дальше, на паркинге. Так надежней.
Его тон изменился. Голос, поначалу звучавший любезно, стал резким, и, главное, в нем не осталось ни капли доброжелательности. Он говорил холодно и без выражения.
– Ваша бабушка скоро должна быть дома…
Людивина перешла в автоматический режим, слова выходили сами собой. А она тем временем напряженно думала, что делать дальше.
«Зиг-зауэр» был на поясе, за спиной. Пуховик застегнут, это помешает быстро добраться до оружия. А еще пистолет надо снять с предохранителя.
– Зачем притворяться? – спросил он без малейших эмоций. – Вы прекрасно понимаете, что никто не придет.
Женщина-жандарм с трудом сглотнула.
– Я здесь для того, чтобы все прошло нормально, – придумала она. – Вы сможете спокойно выйти наружу. Дом оцеплен.
– Плохо врете.
– Сирил, я…
– Вы знаете, как меня зовут? А вы хитрее, чем я думал.
– Мы знаем все. О вас, о Викторе, о Дитере Ферри, Брюссене и других. Сдавайтесь, и я гарантирую, что вам не причинят вреда.
– Я не особо беспокоюсь. Меня защищают ваши законы. Никто в вашей стране не будет преследовать меня.
Людивина медленно подняла руку к застежке пуховика и начала сдвигать ее вниз.
– Прекратите, – сказал он, по-прежнему совершенно бесстрастно.
– Почему? Нам надо…
– Прекратите. Вы совершенно одна у меня в доме. Похоже, вы знаете, на что я способен, так что не злите меня.
Она убрала руку.
– Сирил, снаружи группа спецназа. Не делай глупостей.
– Я что, дурак? Был бы тут спецназ, они не послали бы женщину одну вести со мной разговоры. Они бы высадили дверь, и я бы уже лежал мордой в пол со скрученными за спиной руками.
У Людивины кончались аргументы, разговор выходил из-под контроля, а пистолет оставался по-прежнему недоступен.
Вдруг у нее в голове зазвучал низкий голос Микелиса: У него нестабильный характер, он привык, что его направляют, ведут, диктуют, что ему делать, но разумен он лишь до тех пор, пока его не захлестнут агрессивные импульсы. Надо гасить нарастающую в нем волну насилия.
Она вспомнила всех его жертв. Убитых. Искалеченных.
Настоящий дикий зверь.
– Давай сделаем так. – Она сумела сдержать дрожь в голосе. – Мы сядем вдвоем за стол и обсудим, как выйти из всего этого.
Капюсен смотрел на нее спокойно – как ребенок на муху, прилипшую к клейкой ленте.
Глаза у него были такие безжизненные, что у молодой женщины похолодело внутри.
Этот ребенок сейчас будет отрывать у мухи лапки, одну за другой. Он смотрел с нездоровым, болезненным любопытством.
– А я предлагаю другую игру, – сказал он. – Кто первым выхватит пистолет.
С этими словами он прыгнул направо в коридор и скрылся из поля зрения Людивины.
49
Решение всей жизни.
Принять за секунду.
Людивина знала, что Сирил Капюсен трус, что он наверняка попытается скрыться, избежать схватки. Она тоже могла броситься назад, к выходу, и спасти свою шкуру.
Или преследовать его и попытаться остановить, пока он не скрылся.
Он был вооружен.
Людивина уже сжимала свой «зиг-зауэр», выставив его прямо вперед.
Нет времени вызывать подкрепление, убийца успеет скрыться прежде, чем они приедут.
Она сделала три быстрых шага в сторону коридора. Сердце ширилось в груди, занимая все пространство, сдавливая легкие. Она задышала ртом, большими глотками хватая воздух, безуспешно пытаясь успокоиться.
Три открытые двери, три возможности.
За любой из них мог стоять Капюсен, готовый убить ее, расчленить, изнасиловать труп.
Людивина немедленно прогнала от себя эти жуткие картины и, затаив дыхание, вжалась в первый дверной косяк, по-прежнему выставив вперед пистолет и держа палец на спусковом крючке, наготове для выстрела.
Кухня. Маленькая. Пустая. За ней – прихожая, где на стуле и на полу валялась груда вещей.
Жандарм быстро разогнулась и направила пистолет в коридор, ожидая, что убийца выскочит оттуда, гордясь устроенной ловушкой, и с воплем ударит ее ножом.
Ничего подобного.
На этот раз сердце у Людивины пульсировало прямо в горле.
Она заставила себя идти вперед. Короткими быстрыми шагами. Не теряя контроль над телом. За плечами годы занятий боевыми искусствами, она знала свои рефлексы, свои возможности. Надо было заново овладеть руками и ногами, утратившими из-за эмоций всю свою упругость и силу.
Но страх путал все карты.
Второй проем был совсем рядом, в нескольких сантиметрах.
Не думать!
Людивина подняла ствол: повторяя каждое движение ее зрачков, он обшарил крошечную ванную комнату.
Оставался только конец коридора. Последний вариант.
Если он не обошел меня через кухню! – вдруг осознала она.
Она резко обернулась в сторону гостиной.
Никого.
Опять поворот – последняя комната.
Он здесь. Совсем рядом… Подстерегает меня…
Сердце стучало теперь даже в висках. Ее мутило, желчь при малейшем движении подступала к горлу. Ноги едва держали.
Вдруг вспомнились шлепанцы Капюсена. Лежащие в груде вещей.
В прихожей.
Он прошел через кухню! Он обошел… кругом!
Он был сзади. Людивина обернулась, живот свело смертельным страхом.
И в тот же миг тень Сирила Капюсена прыгнула прямо на нее. Его голый череп блеснул в свете лампочки. На Людивину надвигалось лицо, искаженное яростью: выпученные глаза, ввалившиеся щеки и широко раскрытый рот с желтыми зубами.
Пока она переводила пистолет, он оказался рядом, одной рукой отбросил ее руку, а другой выхватил нож и направил на ее горло.
Он кричал, это был истерический, звериный вопль.
Людивина занималась джиу-джитсу и карате, пробовала силы в крав-мага. Годами отшлифовывала одни и те же жесты, чтобы они стали рефлекторными, чтобы действовать не думая, чтобы тело решало само и быстрее, чем мозг.
Когда острие ножа уже готово было войти в плоть и перерезать горло, колено Людивины поднялось и ударило Капюсена в бедро. Удар произошел сам по себе, она даже не успела толком примериться, чтобы сделать противнику действительно больно, но выпада хватило, чтобы отбросить его назад, – нож просвистел в воздухе.
Это дало Людивине драгоценную секунду, в которой она так отчаянно нуждалась.
Ее правая рука нанесла противнику сильный удар под нос, оттолкнув убийцу и дав другой руке возможность развернуться.
Сталь клинка мелькнула в коридоре, как молния.
Людивина не успела удивиться.
Ствол был направлен в сторону убийцы.
Она нажала на спусковой крючок.
Грянул гром.
Ослепительная белая вспышка.
Второй выстрел эхом разнесся по всему дому.
Людивина не видела, задет противник или нет. Ею владел ужас, желание освободиться, действовать.
Еще один выстрел. С каждой выпущенной пулей становилось легче.
Это было возмездие.
Сирил Капюсен взлетел на воздух и шлепнулся о стену, на лице его застыло недоумение.
На мгновение он завис у стены, словно ища ответы на неведомые вопросы и глядя на Людивину.
Она сделала шаг к нему и снова выстрелила. Почти в упор.
Одной пулей.
Кровь брызнула на шею и лицо молодой женщины.
Она снова нажала на курок. А затем снова и снова.
Запах пороха заполнил ноздри, в барабанных перепонках звенело.
Она стреляла в тело Сирила Капюсена, пока не разрядила всю обойму.
Не понимая, плачет она или смеется.