Людивина хотела ответить, что она еще не дошла до такой стадии, но тут ее словно озарило. Если взглянуть со стороны, оказывалось, что симптомы, описанные криминологом, ей поразительно знакомы. Она стала раздражительной, замкнутой, все воспринимала сквозь призму действий этих убийц…
– Возможно, вы правы… – согласилась она.
– Это неизбежно, поверьте мне. Лично я предпочел вернуться в семью, пока не потерял самое дорогое. Я был на грани, мои родные едва не отдалились от меня, но я вовремя успел среагировать.
– Так почему же вы снова здесь? Почему именно сейчас, ради этого конкретного расследования?
Микелис мгновение смотрел перед собой, поверх спящих голов пассажиров. Гул реактивных двигателей заполнял салон самолета и убаюкивал.
– Потому что речь идет о заговоре. О настоящем ордене пещерного зла.
– Как вы сказали?
– Выслеживая серийных убийц и самых страшных извращенцев, я в итоге составил очень точное представление о том, как они устроены и как функционируют. Они – машины, понимаете? Они не испытывают ни сочувствия, ни эмоций, но при этом обладают всеми преимуществами человека, этого потрясающе развитого животного, доминирующего на планете. Я часто думал, что именно они, с их полным отсутствием жалости и чувств, и есть настоящая вершина пищевой цепи. Представьте, что будет, если завтра эти существа атакуют не отдельного человека, а систему в целом. Если мало-помалу все извращенцы, массовые или серийные убийцы начнут наносить удары в глобальном масштабе. Но уже не просто ради утоления своих фантазий, а с целью установления тотального господства.
– Но вы лучше меня знаете, что это так не работает! Убийца повинуется своей навязчивой идее, он не может переориентировать ее на что-то другое. И уж конечно, этого не смогут сделать несколько убийц одновременно, ведь у них разные навязчивые идеи!
– Я вам говорю как раз о некотором изменении поведения у этих преступников, которое как будто толкает их на массовое, широкомасштабное варварство. Я имею в виду не согласование преступных позывов, а скорее возникновение у большого количества людей одинаковых индивидуальных позывов! Как будто теперь, в эпоху индустриального общества, преступники сумели поставить убийство на поток. Чтобы убивать не время от времени, а постоянно: чтобы психопаты подмешивали токсичные вещества в продукты в супермаркетах, отравляли системы снабжения питьевой водой, закладывали бомбы в школах, кинотеатрах и автобусах – лишь бы убивать массово. Чтобы убивать людей, как все известные нам серийные убийцы, но в бешеном темпе.
– Синхронизация убийственных позывов?
– Именно. Форма социальной и интеллектуальной мутации, которая, находя отклонения, заражает и без того психологически ослабленных, уязвимых людей.
– Своеобразный вирус насилия?
– В каком-то смысле да.
– Но это невозможно, потому что с точки зрения биологии насилие – не заболевание!
– Не вирус в медицинском смысле слова, а вирус психический, передаваемый нашими собственными генами и активируемый повторением агрессивных действий из поколения в поколение. Возможно, он есть в нас изначально и только ждет активации. В конце концов, все болезни возникли когда-то давным-давно и прошли сквозь времена, скрываясь в организмах в латентной, дремлющей форме, а потом внезапно происходит вспышка! Вот взять хотя бы СПИД: сколько тысяч лет человеческой эволюции потребовалось для того, чтобы он вышел на свет? Он же не с неба свалился в конце двадцатого века! Он сидел где-то, ждал своего часа, подходящих факторов, которые его запустили.
– То есть вы считаете, что существует некий вирус экстремального насилия, готовый вот-вот проявиться, так, что ли?
– Это пещерная агрессия. Часть нашего генетического кода. Возникшая на заре человечества. Не все эксперты с этим согласны, но есть интересные исследования[14]. Наша склонность к агрессии и стремление приспосабливаться через насилие ради того, чтобы выжить в любых условиях, подняться на вершину пищевой цепочки, говорят о серьезной поведенческой аномалии. Отсюда наша врожденная тяга выплескивать ярость. Именно она побуждает детей с раннего возраста играть в войну. Это атавизм. И наша движущая сила, наша базовая энергия, которая помогла нам покорить все досягаемое пространство и поработить все прочие виды. Мы распространяемся бесконтрольно, безгранично, даже рискуя исчерпать жизненные ресурсы, и, если придется, начнем войну с себе подобными, чтобы выжить на более плодородной территории, пусть даже ценой уничтожения миллионов.
– Вы говорите, это у меня навязчивая идея? Да вы еще хуже…
– Я просто хочу сказать, что оно живет внутри нас, и не надо это отрицать. Мир движется все быстрее, мы хотим всего и во все больших количествах, тут и глобализация, и индустриализация, и мондиализация… Видимо, настало время для такого массового насилия. Оно зреет из поколения в поколение уже более века. Оно растет и ширится внутри нас. Напирает с такой силой, что уже привело к драматическим последствиям. Оно принесло нам две беспрецедентных мировых войны, лагеря смерти! Если проанализировать последние тридцать лет, никогда еще мир не видел столько конфликтов одновременно! Никогда!
Людивина даже отступила. Микелис говорил так страстно, что это почти пугало.
Люди в задних рядах стали недобро оглядываться.
Криминолог заметил это и, понизив голос, продолжал:
– Это массовое насилие взросло и проявилось на практике в поколениях наших дедов и отцов. Теперь оно начинает еще и заражать напрямую те организмы, те хрупкие, восприимчивые умы, о которых я вам только что говорил. Оно действует непосредственно на индивидуальность. Вот почему все чаще встречаются серийные убийцы, массовые убийства и акты преступного безумия. И как нарочно, они случаются в наиболее индустриально развитых странах, там, где граждане впитали дух чрезмерного потребительства, где поощряется возрождение инстинкта завоевания и постоянного поиска удовлетворения, там, где люди не останавливаются на достигнутом.
– И вы считаете, что этот феномен проявился в Брюссене и его подручных?
– Именно это я и решил выяснить. Когда я узнал, что обычный юноша столкнул незнакомых ему людей под поезд, а перед тем начертил на стене символ, используемый серийными убийцами и педофилами, я стал опасаться, что моя теория обретает конкретное воплощение.
– И что теперь? Вам стало спокойнее, когда вы узнали, что это сделано по указке безумца, обрабатывающего слабые умы?
Микелис смотрел на нее почти с жалостью, как на человека, который ничего не понял.
– Это тянется из нашего прошлого, Людивина. То, что они делают, является следствием нацистских экспериментов, плодом психологического разрушения детей, которые стали идеальной питательной средой для прорастания насилия. По отдельности они представляли угрозу для наших семей. А все вместе стали угрозой для всей системы. Дитер Ферри преуспел больше, чем я мог себе представить. Он сумел скрестить намерение и первичный рефлекс. То, что являлось лишь формой биологического заговора против нашего собственного вида, чтобы ограничить его экспансию в долгосрочной перспективе, не позволить ему вечно доминировать в мире, то, что существовало как природная предохранительная мера, было преобразовано Дитером Ферри в интеллектуальную мотивацию, после чего он захотел превратить ее в доктрину. Провозгласить свое учение. Возглавить саморазрушение человеческой расы.
Внезапная турбулентность тряхнула самолет, и Людивина схватилась за криминолога. Одновременно загорелся знак пристегнуть ремни безопасности, по всему салону разнесся звуковой сигнал.
Микелис помог ей выпрямиться. Но глаза его смотрели все так же пристально и тревожно.
– Я вернулся к работе, чтобы удостовериться в своей ошибке, чтобы дальше спокойно смотреть, как растут мои дети, а в итоге обнаружил людей, которые хотят превратить пещерное зло в новую форму религии.
Людивина отпустила его руку.
– Все обстоит хуже, чем я опасался, – заключил он.
Снова турбулентность сотрясла самолет, но на сей раз Людивине не за кого было ухватиться.
56
В контакте с Интерполом работала Канадская королевская жандармерия, но в Монреале французских следователей встретили два представителя Квебекской службы безопасности. Старший инспектор Мальвуа и сержант Кутан.
Мальвуа – видный мужчина лет сорока, слегка напоминающий Кевина Костнера, только в темно-сером костюме и таком же галстуке, а Кутан – в мундире цвета хаки, помоложе и с большими усами.
Из-за разницы часовых поясов время было едва за полдень, и канадские полицейские предложили провести короткое совещание в кафетерии аэропорта перед следующим перелетом.
– Мы полетим на самолете до Радиссона, это на самом севере Квебека, – заговорил Мальвуа с канадским акцентом, чуть-чуть растягивая гласные. – Я договорился, оттуда мы поедем на больших джипах, специально оборудованных для передвижения по снегу. Даже если попадем в метель, без проблем доберемся до деревни господина Локара.
– Это так далеко? – спросил Априкан.
– О да, насколько я знаю, дальше селятся одни инуиты!
– Во сколько ориентировочно мы будем на месте? – спросила Людивина.
– В Радиссоне приземлимся около пяти вечера, ну и потом часа три на машине, не меньше.
– И мы отстаем от Герта Брюссена на сутки, – вздохнула Людивина.
– Ну, не думайте, ему тоже будет нелегко добраться, мадемуазель, – сказал сержант Кутан. – Самолеты в Радиссон летают не каждый день, и на наш рейс он не зарегистрирован, мы проверили. Значит, он решил проделать весь путь на машине, прямо из Монреаля! Более тысячи километров! Из них по крайней мере двести – по заснеженной трассе!
– В это время года уже лежит снег? – спросил Сеньон.
– Это самая холодная осень за последние годы! Уже три снежные бури! И ведь только середина октября! Не помню ничего подобного!